Осколки

Хенвон, замерев, наблюдал как Хосок заплетал маленькой Селестине косички. Он аккуратно обращался с рыжими волосиками, вплетая в них розовую ленту, как выбрала сама девочка. На ее детском веснушчатом лице не было улыбки, миндалевидные темно-карие глаза по-взрослому смотрели в пустоту, не видя перед собой отражения в зеркале. Единственное, что напоминало о том, что она все еще ребенок - это выбор ленточек. Селестина очень любила эти свои ленточки. Она прекрасно понимала, что происходило сейчас, Хенвон почувствовал, как среди ночи Хосок покинул их постель, так и не вернувшись. Его очень тревожил сон троюродной племянницы. Хенвон больше не сомкнул глаз. Хосок появился в их комнате утром с Селестиной на руках. Она лежала на его крепкой груди и устало накручивала на свой маленький пальчик короткую прядку волос Хосока. Он сказал, что приготовит завтрак и чтобы Хенвон потихоньку поднимался и подходил в столовую, а потом снова оставил. Теперь шестилетняя племянница была причесана, накормлена и одета в милое розовое платье. Но счастья не излучала. Хенвон не знает, какая была эта девочка до этого происшествия, но для непоседливого возраста она вела себя чересчур тихо. Она без интереса смотрела мультики и рисовала целыми днями, выуживая по пять-десять слов на французском за день. Хосок и сам не слишком хорошо понимал, но старался изо всех сил, изучая язык и практически не отходя от девочки. Он не мог спать, боясь, что в это время ей не спится или снятся кошмары. Хосок заканчивает с занятием, как Селестина поднимается на ноги, обрамленные белыми кружевными гольфами, и коротко говорит: - Toilette, - и Хосок, грустно улыбаясь, кивает ей, ласково погладив по голове. Только тогда он опускает голову на небольшой девчачий туалетный столик, на поверхности которого лежат разнообразные заколочки в виде бабочек, бантиков и котят, расческа, ленточки и бантики. Хенвон слышит тяжелый вздох и тогда двигается с места, опускаясь на колени рядом с Хосоком. Он опускает свою руку на плечо своего парня и целует его между лопаток, после прижимаясь лбом к его спине. - Ты отлично справляешься, - тихо шепчет Хенвон. - Сегодня совет. Ее не отдадут мне, ее отдадут Жульетте, которой она совсем не нужна. Селестину ни за что на свете не отдадут мне. - Но ты бросил все, чтобы прилететь в этот чертов Реймс. А ее родная тетка не смогла отлучиться из Парижа на пару дней. - Она никому не нужна, - тихо вздыхает Хосок. - Ни она, ни Матис. - Забрать двоих детей - это не так просто, как звучит Хосок, - руки Хенвона оплетают старшего, тот прижимает его ладони к груди и Вон чувствует в руках биение чужого сердца. - Я это прекрасно понимаю, - вздыхает Сок. И они больше ничего не говорят. Девочка бесшумно подходит к столику и присаживается с противоположной стороны. Ее маленькая ручка укладывается на плечо Хосока, он приподнимает голову и улыбается ей, ласково проводя пальцами по ее рыжим прядкам. - Ne me quitte pas*, - говорит она. Хенвон не понимает этих слов, но он видит как меняется в лице Хосок. У него слезятся глаза и поджимается нижняя губа. - Lapin, - хрипло добавляет она. И Хосок, тихо усмехается. - Mon cher, - на ломанном французском выдает Хосок, шепелявя и заставляя девочку из-за этого засмеяться. Хенвон смутно догадывается, что его парень назвал Селестину милой. - Селестине тяжело говорить мои имя, - поясняет Хосок Хенвону, поднимаясь на ноги вместе с девочкой. - Она придумала называть меня Кроликом, - и Хенвон улыбается, слегка склонив голову в бок. - Может, Селестина придумает и мне имя? - Хосок улыбается, произнося: - Я спрошу у нее. - Хорошо. Я пока заведу машину, - кивает Хенвон и выходит из комнаты.

***

Хенвон не понимает ни слова из разговора на повышенных тонах. Единственное, что он понимает, все оборачивается не в пользу Хосока. Селестина сидит на руках своей родной бабушки - это утомленная жизнью морщинистая Юджин, слабо помнящая свой родной язык. Никто к ее словам в семье не прислушивается, отношение к ней пренебрежительное и навряд ли она имеет больше значимости, чем ее старый пес, уснувший на пороге дома. Ее морщинистая рука медленно поглаживает девочку по головке. Глаз не видно из-за нависшей кожи, покрытой коричневыми пятнами. Брат-близнец Селестины - Матис, одиноко сидит в бабулином кресле, без интереса копаясь во внутренностях порванного игрушечного зайки, вытаскивая из него вату. Его личико выглядит бледнее, чем лицо сестры. Оно даже скорее более серого оттенка и веснушки блеклые. Все эти дни он провел в семье своего родного дяди по отцовской линии. К нему на руки он не пошел. Он отказался сидеть на чьих-либо руках вообще. Но зайца от Селестины он принял, сделав выбор остаться сидеть на кресле одному. Жульетта - кудрявая брюнетка двадцати восьми лет с миндалевидными черными глазами, изнуренная своими личными проблемами, сидела в деловом костюме, прибывшая буквально полчаса назад в Реймс. Ей пришлось оставить своего полутора годовалого сына на бестолкового мужа-игромана, который изменял ей всякий раз, как только выдавался случай. И она сильно нервничала, находясь на этом семейном совете, до которого не было ей никакого дела. Разумеется, ей было жаль свою родную сестру Мари, которая до восьми лет носила имя Мэй. Но у нее у самой была семья, которая трещала по швам. Второй брак, который приносил еще меньше счастья, чем первый, внезапная беременность и вынужденная любовь к сыну от безответно возлюбленного человека с точно такой же родинкой на шее, как у него. Напоминание на всю жизнь, кто его отец. Завалы на работе, практически не поддерживаемые связи с семьей. Отвращение к своим корейским корням. Отвращение к кореянке-матери. Брезгливость. Ненависть к своим миндалевидным глазам, овальному лицу, высоким скулам и желтоватому цвету кожи. Ее старшая сестра - чистокровная кореянка, но несмотря на это, Жульетта все-таки любила ее. Мари была очень нежной и доброй, она походила на их мать, от вида которой Жульетту тошнило. Она молилась всем богам, чтобы только дети-близнецы не достались ей, но все складывалось, увы, именно так. Она самый близкий родственник. Она им родная тетя. Сорокатрехлетний Марк - родной брат умершего три года назад отца детей сидел рядом, и выглядел как человек, дела которого идут хорошо. Он гордился своим происхождением, гордился тем, что чистокровен. Ему уж тем более были не нужны в его семье с тремя детьми отпрыски со смешанной кровью. Рядом сидела женщина с вытянутым лицом - Виктория, являющаяся точно такой же чистокровной француженкой, придерживающейся абсолютно аналогичных взглядов. Она своей костлявой рукой, что ни дня не знала о тяжелом труде рабочего человека, обвивала предплечье мужа. Виктория нарочно свысока смотрела в сторону Хосока и Хенвона. Она была женщиной строго консервативных взглядов. Поэтому, догадываясь о связи молодых людей, напоказ воротила нос, демонстрируя высокомерные взгляды в их сторону, что не ускользало от внимания чуткого Хосока и он краснел от смущения и грусти. Еще здесь были трое детей Марка и Виктории, но были они в другой комнате, где находился телевизор. Ну и, конечно же, еще одна сестра покойного Феликса - Франсуаза. Ей было тридцать девять и умершего младшего брата она не любила. Собственного, как и ныне живого Марка. Своих родителей проклинала и винила во всех своих неудачах. Например, в том, что так и не смогла выйти замуж, хотя ей довелось испытать настоящую любовь будучи девятнадцатилетней девочкой. Она полюбила американца, что учился в ее университете по обмену, но отец был строго консервативных взглядов. Она возненавидела смешливого и глупого младшего брата - Феликса всем сердцем, когда он, ослушавшись и не получив благословения родителей, женился на Мари. Но к самой Мари испытывала, на самом деле, теплые чувства. И ее смерть по-настоящему заставила грустить Франсуазу. Она смотрела на поникших детей и думала, что у нее могли бы быть тоже дети, неважно от кого. Но она могла бы быть любимой мужчиной, тронутой им, желанной, заласканной. Но ей не позволили. И она не могла простить никого. Марка же она ненавидела за его высокомерие, которое сопровождало его всю сознательную жизнь. Он старший и самый мерзкий из всех, кого она знала. Хосок не мог вставить и слова, когда они начинали активно ругаться. Больше всех ругались Жульетта и Марк, Виктория же, конечно, играла роль вечно согласной с мужем и не стеснялась опускаться до низкого уровня, переходя с Жульеттой на личности. Она и ее муженек не упускали возможности ткнуть ей в ее происхождение, словно позабыв о том, что Юджин сидела сейчас рядом с ними, вот здесь. Хосок все-таки попытался произнести неубедительное: - Pas besoin de jurer**, - на своем ломаном французском, но был проигнорирован. В это комнате он имел еще меньше значения, чем старушка Юджин. Она была его родной тетей. Его сбежавший не пойми куда отец, приходился ей родным братом. Соответственно, Жульетта и покойная Мари - его двоюродные сестры, а Селестина и Матис - его троюродные племянники. Когда к скандалу подключилась Франсуаза, в комнате стало жарко. Ее родной брат стал кидать в нее оскорблениями: - Femme stupide! Hystérique! Hystérique! - крутя пальцем у виска и вставая из-за стола. Селестина в этот момент слезла с рук бабушки и направилась к креслу, в котором одиноко сидел ее брат. Она присела рядом с ним, он молча подвинулся. Хенвон заметил, что Матис безэмоционально заплакал, откинувшись на спинку кресла. Селестина же с мольбой в темных глазах смотрела в такие же темные глаза своего Кролика. Жульетта уже не могла сдерживаться, она отвечала на колкие высказывания Виктории по поводу своего происхождения тем, что у нее кроме ее крови ничего нет. Она привыкла жить на всем готовом, вышла замуж за богатого Марка и бед не знала никогда. И что единственная глупая здесь женщина - это Виктория. Марку это не понравилось, конечно. Он принялся рассказывать о том, как сделает одолжение и заберет этих двух иждивенцев Матиса и Селестину. Поднимаясь в собственных глазах из-за сказанных слов. Мол, что им дадут старая дева Франсуаза и никчемная, еле сводящая концы с концами, Жульетта. Жульетта же, выпрямившись, гордо заявила о том, что сама заберет детей. Что их семья не нуждается в помощи таких индюков, как Марк и его жена Виктория. Что их дети скоро умрут от ожирения и избалованности, а она не желает такой судьбы Селестине и Матису. Франсуаза же сказала, что является единственной, кто может воспитать их них достойных граждан. Правда, в аргументацию ничего не привела. - Je ... je veux que Célestine et Mathis vivent avec moi***, - сказал Хосок, поднимаясь на ноги. Ему хватило смелости это сказать. И на миг все замолчали, оглядывая его с ног до головы. И все это брезгливые взгляды. Хосок сразу сжался под всеми этими взглядами. - Qu'est-ce que c'est****? - брезгливо спросил Марк. Виктория картинно спряталась за его спиной. Это выбесило Хенвона. И он тоже встал, взяв за руку Хосока. Он обратился к бабушке: - Госпожа, почему же вы молчите? Решается судьба ваших внуков! - его тут же одернул Хосок, смущаясь. - Она уже плохо понимает по-корейски, - тихо сказал Сок. - Le barbare*****, - высокопарно взмахивая руками, сказала Виктория. Косо поглядывая в сторону Жульетты, как бы намекая на то, что и в ней есть эта кровь. Это спровоцировало новый скандал и уже чуть не дошло до рукоприкладства, как бабушка Юджин поднялась на ноги и скрипуче сказала: - Mes enfants! Ayez un peu de respect pour le défunt. Ma fille Mai. Ma fille Mai est morte******. - Ma mère est morte*******, - сказал Матис. И уже тогда все обратили внимание на то, что он плакал. Виктория и Марк брезгливо и раздраженно закатили глаза практически синхронно, но дальше спорить не решились. Франсуаза же потупила свои глаза в дощатый скрипучий пол. Жульетта испытала стыд. Все-таки ее сестра действительно умерла. Юджин отерла слезы со своих дряхлых щек. - Ma fille était une femme sainte. Que fais-tu ici? Je suis vieux et je ne peux pas laisser Célestine et Mathis chez moi. Aucun de vous ne mérite d'élever les enfants de cette sainte femme, ma Mai********, - Хосок сжал руку Хенвона крепче. - Maman! - возмутилась Жульетта. - Juliette, - спустя паузу она обратила свой взгляд на Хосока. Ее маленькие черные глазки сверкали угольками. - Хосок, похоже, ты совершенно искренне хочешь заботиться о Селестине и Матисе, - сказала она более мягко по-корейски. И Хосок обомлел, он был уверен, что Юджин уже совсем не понимает свой родной язык. Но ее речь была куда лучше, чем его французская. - Да, тетушка, - кивнул он. - Будет очень тяжело, Хосок. Ты еще слишком молод и сам только-только встаешь на ноги. - Да, тетушка. Но прошу, пожалуйста, позвольте мне... нам с Хенвоном позаботиться о Селестине и Матисе, пожалуйста! - Хосок опускается на колени для глубокого поклона. Хенвон повторяет это движение за ним. Своим действием они вызывают интерес детей с кресла, Селестина и Матис с интересом рассматривают. Виктория, Марк, Франсуаза и Жульетта брезгливо переглядываются. Они думают, насколько варварские обычаи, протирать собой грязный старушачий пол, стоять перед кем-то на коленях. Ни один из них никогда бы в жизни ни перед кем не встал бы на колени, в них слишком много гордости. Более того, им мерзко от того, что эти два азиата, желтокожие и низкорослые(хотя на самом деле, Хенвон был выше Марка на сантиметров восемь-десять), являются представителями нетрадиционной сексуальной ориентации. А это еще один убедительный аргумент в пользу того, чтобы не отдать им детей. Детей, которые все равно никому были не нужны. Просто самое главное - не отдать их двум молодым геям азиатам. - Lapin, - Селестина сползает с кресла и, взяв за руку Матиса, ведет к Хосоку. Она опускается на колени и кланяется на манер Хосока и Хенвона. Матис, утирая слезы, повторяет за ними. Они оба понимали, что это означает, их мама как-то давно рассказывала об их обычаях. Виктория картинно всплескивает руками, причитая о том, что тут уже поздно что-то делать, дети грязные как и весь их род! И что ей жаль, что родной брат ее мужа попутался с какой-то грязной Мари, очернив свою чистую кровь. Она этого не понимает, и закрывает глаза тонкими руками, увешанной кольцами. Она говорит, что забирает своих детей и они уезжают немедленно. Марк хмыкает, явно согласный с женой, но все-таки почему-то продолжает наблюдать за происходящем. Что поделаешь, любопытство. - Célestine, Mathis, avec qui veux-tu rester*********? - ласково спрашивает Юджин. - Lapin, - отзывается Селестина. Ее брат повторяет за ней. Бабушка поднимает их на ножки. - Встаньте, - обращается она по-корейски к Хосоку. И они поднимаются. Виктория раздраженно выходит из комнаты, оставляя своего мужа. Она торопится собрать всех своих отпрысков, которые в три раза шире ее самой. Франсуаза завистливо смотрит на парней, думая, что даже у них есть тот, кого они любят. Лишь одна она осталась. Жульетта же с недоумением смотрит на мать, думая, что та окончательно выжала из ума. - Нужно, конечно, будет сильно постараться, чтобы отобрать у этих змей детей. Но я вам постараюсь помочь, дети мои. Я и мой муж жили в большой любви, моя доченька Мэй родилась в ней, а вот Жульетта... она неплохая, но, наверное, слишком долго стеснялась своего большого сердца и умеренно его сжала, - старушка вздыхает. - Моя Мэй вышла замуж по велению своего сердца. Она и Феликс любили друг друга. Поэтому Селестину и Матиса тоже нужно любить. Этим детям нужна любовь. Хосок, ты так похож на свою маму, - отвлекаясь от темы, Юджин улыбается своим практически беззубым ртом. - Ты весь в нее. Мы общались не долго, я тогда уехала, а ты был еще совсем младенцем. Но мне хватило этого времени чтобы понять, что она очень хороший человек. - Maman! Parlez français**********! - возмущается Жульетта. Но Юджин продолжает: - Твой муж слишком настойчивый, - Хосок краснеет. Вообще-то, они с Хенвоном не женаты. - Но, может, так даже и лучше, - старушка подходит к комоду и достает с полки шкатулку. Она протягивает своими дряхлыми руками ее Хосоку. - Возьми, - в этот момент в комнату вваливаются Виктория и ее три отпрыска. У младшего сына явное ожирение, детское пузо вываливается из штанов, а футболка чуть не трещит по швам. Эрик. Виктория с корыстным любопытством наблюдает за происходящим, не понимая и слова. - Que dit-elle***********? - спрашивает она Жульетту. Та возмущенно заявляет, явно очень глубоко оскорбившись: - Je ne connais pas le coréen************! В шкатулке оказываются драгоценности. - Это оставила мне моя Мэй, - семейка за спинами Хенвона и Хосока жадно переговариваются, ворчат. Капризные дети что-то выпрашивают. Селестина и Матис стоят рядом с бабушкой и Хосоком. - После моей смерти этот дом достанется Матису и Селестине. Давайте вместе постараемся на благо их будущего? - и она делает средний поклон. Хосок и Хенвон торопятся повторить за ней. Хосок чувствует в своей груди благодарность и сочувствие. Ему стыдно, что он так редко звонил своей родной тетушке. Но ему так приятно, что она его приняла и поняла. Ему гадко от одной только мысли, что дети могли расти в одной из этих семей. Ему одиноко от мысли, что теперь ему придется покинуть свою родину. Но когда они выходят из дома Юджин с детьми на руках, которые так доверчиво прижимаются к их груди, он чувствует себя по-настоящему хорошо. Он чувствует себя в безопасности, когда Хенвон садится за руль и плавно выруливает на трассу. Дети сидят на его руках на заднем сидении. Он понимает, что будет тяжело. Документы на опекунство делаются не за один день. А как получить вид на гражданство другой страны? Что делать с работой? Но когда их взгляды с Хенвоном встречаются в зеркале заднего вида, а он протягивает ему руку, Хосок, чувствуя через нее тепло, немного успокаивается. ____________ * не оставляй меня... Кролик ** не надо ругаться *** я ... я хочу, чтобы Селестина и Матис жили со мной **** что это? ***** варвары ****** мои дети! Имейте немного уважения к покойной. Моя дочь Мэй. Моя дочь Мэй умерла. ******* моя мама умерла ******** Моя дочь была святой женщиной. Что вы здесь делаете? Я стара и не могу оставить Селестину и Матиса у себя. Никто из вас не заслуживает воспитывать детей этой святой женщины, моей Мэй ********* Селестина, Матис, с кем вы хотите остаться? ********** мама! говори по-французски! *********** что она говорит? ************ я не понимаю корейский язык