Отблеск свеч

      На пятый раз она специально задержалась на десять минут, желая увидеть, заметит ли он. Нарочито медленно расчёсывала волосы, примерила два разных придворных туалета, но так и не смогла пройти в коридор в них. Что-то крепко держало, насылая алчущие противоречия. О чём он мог бы подумать, увидев её в новом свете? Она до сих пор не отпускала мысль привлечь внимание, но вовсе не испытывала сладких грёз, преследуемая тенями собственных странных желаний. Он мог решить, будто суровая и безжалостная Эрза сделала для него исключение: предстала в придворном убранстве, — и эти мысли не оставляли её, пока она не оказалась пред его покоями в прежней одежде, с опозданием и предвкушением.       Джерар, гармонично вписывающийся в печальную атмосферу своих покоев, упрямо сидел на прежнем месте. Стол был пуст. Подперев подбородок, он следил за мрачными тенями за окном и не подавал признаков того, что осведомлён о её присутствии. Она твёрдой походкой подошла сзади и, на секунду глянув на окно, снова вернулась туда, уцепившись взглядом за собственное нелюбимое отражение и перейдя к его глазам, теперь внимательно наблюдающим за ней, тусклым в слабом свете нескольких свеч.       На мгновение её сковало дремотное оцепенение. Вдалеке блеснул жёлтый зигзаг молнии, обдавший холодом и обуздавший нежеланное наваждение.       — Боюсь, что не смогу сказать ничего, что бы стоило внимания. Я знал его, но, в отличие от Эрзы, исключительно понаслышке.       — Всего пару слов. То, что, по вашему мнению, многое о нём говорит, — холодно заметила она, подавляя внутри волну разочарования. Молчание длилось слишком долго. Её время, коварно улыбаясь, без заминок двигалось к полуночи.       — Он причинил ей боль, но после содеянного искренне раскаивался, — сказал Джерар, вздохнув и незаметно для неё опустив глаза.       — А она? — случайно вырвалось у Эрзы, и она, неловко замерев, сконфузилась. Собственное поведение не вызвало ничего, кроме мерзкого отвращения.       Он глянул на её отражение в окне и нарочито небрежно пожал плечами:       — Когда я был частью гильдии, я скрывал от всех своё настоящее обличье. Я знал о Джераре и не мог допустить того, чтобы моё лицо, до каждого изгиба идентичное его, могла увидеть Эрза. У меня получилось оттянуть время, но во время одного инцидента внутри гильдии, я поплатился за свою невнимательность разоблачением на её глазах. — Джерар закрыл глаза и откинулся на спинку стула в поисках наиболее удобной позы. Воображение мгновенно проявило пред ним давнее воспоминание: исполненное изумлением и болью лицо Эрзы Скарлетт, остолбеневшей на месте. По телу прошла слабая волна сожаления. — Она что-то к нему чувствует, и это точно не ненависть.       Последние слова ударили по её телу дождём из мурашек. Взволнованная, будто только что получила долгожданное письмо, которое, увы, не оправдывало её надежд, она присела на кресло. За окном так знакомо шумела стихия, что внутреннюю бурю Эрза подавила, лишь заметив росток, без единого движения, где бы могли выйти наружу её истинные эмоции. Она и не воображала, что та Эрза могла любить кого-то, ведь познавала её путём сравнения. Сложно догадаться, о чём молчит человек, вроде бы похожий на тебя, который так или иначе лучше и мудрее тебя, но в своём мире оказался связанным тисками чувств.       — Такое странное ощущение, — в задумчивости промолвила она. — Как слышу слова о ней, у меня начинается приступ удушья. Может, и правда, что мы одна и та же Эрза?       — Тебя это нервирует? — Она вскинула подбородок и нахмурилась. Джерар стоял возле балкона, прислонившись плечом к столбу. И как она упустила момент его перемещения?       — Нет. То, что твоя противоположность настолько мощна и убедительна, доставляет странное удовольствие.       — Весьма высокомерно.       — По-другому не будет никогда, — усмехнувшись, бросила Эрза в ответ. — Мне тоже есть, чем гордиться.       Последующую ночь её мучили ядовитые сновидения. Покой её посещал крайне редко, и за одну ночь она, подсознательно страдая, просыпалась по несколько раз, иногда засыпая сразу, но порой, напряжённая и недоверчивая, вовсе не смыкала глаз до утра. Сны отличались краткими отрывками, которые она забывала охотно и почти мгновенно.       Этот же преследовал её долгое время. Выслеживал, умело прокрадывался в комнату и с упоением ожидал момента, когда она закрывала глаза и добровольно отдавалась во власть сна, и тогда, подобно ей, без сожаления заставлял её беспокойно ворочаться, обливаться холодным потом и после пьяно лежать в молчаливом одиночестве простыни. В туманно-серой дымке, нагоняющей тоску и уныние, она изо дня в день наблюдала саму себя, бродящую по бесконечному рисовому полю. Туман кружил голову, путал мысли, но Эрза упрямо шла вперёд. Шла, пока не начинался внезапный приступ паники и исцарапанные о траву ноги снова чувствовали прохладу воздуха, и тогда она вставала возле зеркала, отсутствующим взглядом разглядывая кривую усмешку — это было её лицо, её мокрые волосы, облепившие лоб и щёки, её жестокий взгляд, но не гадкая дуга.       (Она была ничья. Она являла собой жалость и печаль.)       Эрзу не то, чтобы охватывала непреодолимая тяга побыть в тишине, но иногда ей приходилось придираться к часовому, чтобы свободно и без косых взглядов за спиной блуждать по отдалённым углам замка, напоследок оставляя самую высокую башню, где кроме старых оборванных гобеленов ничего не было. Она садилась на каменный пол, под основанием окна, и с усталым вздохом прислонялась полуобнажённой спиной к холодным стенам, испытывая болезненное удовольствие от волны мурашек по всему телу.       Не появлялась лёгкость внутри, скука по-прежнему сковывала сознание, однако было что-то притягательное в затхлом запахе, в шорохах за дверью и дрогнувшим от них плечам. Задерживала дыхание и вслушивалась в тишину, не смея двинуться с места: остерегалась свидетелей редкого отдыха. Наверное, найди её кто, она бы не стала впадать в ярость или, напротив, панику, — свершила бы месть, не лишаясь хладнокровия. Эрза неоднократно представляла, как скидывала нарушителя покоя вниз, злорадно усмехаясь.       Несомненно, виной тому было самобичевание в четырёх стенах. Одиночество снова пробуждало в ней садистку, дремлющую у песчаного берега. Стоило подумать, и море начинало волноваться, вздымать волны и орошать ими песок. Ожесточённая после прерванного сна, нетерпеливая и несущая траур бездействия, она заставляла сердце Эрзы биться подобно погребальным колоколам: мощно и безнадёжно. Именно поэтому она, когда чувствовала нарастающее негодование, спешила вернуться туда, где находился хотя бы один человек, и совершенно не важно, молчаливый ли, испуганный, равнодушный или непозволительно воодушевлённый — тьма всё равно рассеивалась, и под беспокойным шум моря дрёма побеждала жестокость.       (Все её сожаления о посещениях улетучивались, как только она снова переступала его порог.)