Отблеск свеч

      Следующий дождь, наполненный ароматом холодных стен, пустой и почти ленивый, шёл, неохотно набирая силы. Но ни полыхнувшая над деревьями молния, ни деревья с мёртвыми разноцветными листьями, безнадёжно промокшими под нескончаемым потоком влаги, ни сами стеклянные капли не представляли, сколько они значили для одного человека, ожидающего привычного звука брызг и тягостного чувства мокроты больше, чем умирающие от засухи растения.       Одиннадцатой ночью, пышущая здоровьем, она окончательно убедилась, что больше не хочет, не может — не желает терпеть ожидание того, о чём не имеет представления.       Накануне в её зеркале вновь, пусть даже на короткий миг, пусть улетучилось спустя секунду, возникло очертание длинных шёлковых, с вплетёнными в них цветами, приглушённо-багровых волос. Они обвязывали тонкую шею, переплетали молочные руки, образовывали плотную маску и закрывали глаза, но на лице стиснутой в оковах собственных волос Скарлетт дремала слабая улыбка, с каждым болезненным сжатием путов становящаяся шире и ярче. Почувствовав потребность в воздухе, в панике забыв, что сама ничем не связана, Эрза схватила вазу и ударила ей в самую сердцевину образа. Зеркало раздробилось на множество маленьких осколков, жалобно захрустев под звонкий вой массивных кусков разбитой вазы. А затем, в полнейшем спокойствии, она следила за движением в осколках из-за собственных таких же алых ниток. Кажется, теперь ей и правда стало легче ощущать давление ночи: без зеркала её комната стала обычной. Она молчала, когда на языке упрямо вертелось слово, требующее, чтобы его озвучили.       — Атенаис, равновесие, — выдохнула, облегчённо переводя дух, её голова приятно кружилась, и в руках почему-то саднило, но главным, важным, было то, отчего ей стало проще потом идти к нему. Вошедшая горничная потупилась, покорно склонив голову, — даже в твоём молчании оно есть. — Девушка испуганно сжалась, а Эрза опустила вдоль тела мокрые и липкие руки. — Если у него в руках будет ваза, я хочу быть зеркалом. Скажи, кем я стала? Или нет, молчи, мне всё равно.       Он стоял у высокого стеллажа, заполняющего всю правую стену, и листал неизвестный ей фолиант. В этот раз горящих свечей было больше. Освещённая мягким сиянием, зашторенная, с запертой балконной дверью, комната казалась ребёнком, крепко завёрнутым в пелёнку. За окном качались и скрипели деревья, безжалостно завывал ветер, Эрза смотрела на него через пелену сомнения и думала о том, как, должно быть, Джерар несчастен. В его памяти не хранились воспоминания о полыхающей над Эдорасом молнии, он чувствовал и понимал втрое больше её, но сейчас не оказался способен ощутить всю глубину почерневшего от дождя неба.       Глупо было бы полагать, будто листая потрёпанные и обугленные страницы, он занимался важным делом. Ему стоило на секунду не так поморщиться, чтобы она поняла, насколько несущественной, скорее, даже бессмысленной оказывалась его пыль, пущенная ей в глаза. Уже давно привычные небрежные жесты во время разговора или невольные изменения в интонации отложились и прочно укрепились в её памяти. Теперь он не был для неё неизвестным, пожалуй, она могла с точностью утверждать, что в пределах этого замка знает его лучше других, — ведь благодаря её тяжёлой руке повар наконец запомнил, что новый король отдаёт предпочтение тимьяну, тогда как блюда с добавлением куркумы старается избегать.       — Вам надоела темнота?       — Нет, но перелистывание страниц при свете выглядит убедительнее.       — Кому нужно что-то доказывать в полночь?       — Себе, Эрза, — ответил он со странной улыбкой, при которой уголок его рта приподнимается вверх, на долю секунды обнажая зубы, и добавляет морщинки вокруг глаз. — Так убедительнее?       — Если только для себя, — переведя взгляд на письменный стол, сдержанно усмехнувшись, произнесла Эрза. Складки на лбу разгладились, и, к своему изумлению, она почувствовала лёгкое покалывание в задней части шеи, когда садилась в кресло.       Она засекла время и отследила ровно восемнадцать минут. За это время он не сказал ей ни слова, с головой погрузившись в бумаги, беспорядочно разбросанные на поверхности его рабочего стола. Как и в большую часть времени, Джерар изредка хмурился, писал, зачёркивал и чертил неизвестные символы на пустом листе бумаги, ни разу не обернувшись. Сегодняшняя порция его внимания не отличалась ни коротким кивком, самым обидным и неприятным, ни полноценным приветствием, с быстрыми, но ёмкими вопросами.       Но если тогда она усаживалась в кресло без какого-либо повода, то этой ночью мысли о предстоящем разговоре отправляли её в болезненное оцепенение. Эрза была бледна после отравления, как ей хотелось думать, недовольна собой и зла на внутреннее недомогание, из-за которого позволила себе рассуждать над этим вопросом.       (Разве человек, утопающий во всеобщем безразличии и страхе, не пытается уцепиться за крупицу внимания, не отобранную, а предложенную добровольно?)       Ей хотелось демонстративно встать и уйти, громко хлопнув дверью — естественно, чтобы сразу вернуться обратно к наморщенному в задумчивости лбу Джерара, — но отбросила эту мысль из-за прямой непригодности. В конечном итоге, кто же она? Разве не бывшая, но, как и прежде, безжалостная охотница за Магами Хвоста Феи?       «Конечно, она же. Только сошедшая с ума на одном из этих кресел, — пронеслась запоздалая мысль в отяготевшей голове. — Например, из-за ядовитого воздуха или отравленной пищи определённо было бы в разы легче. Интересно, винить себя в потере бдительности проще, чем в…»       — Приходилось ли вам бояться быть отвергнутым?       — Это начинает раздражать.       — Что?       — Твоя привычка обращаться ко мне как угодно, только не по имени, — пояснил Джерар, расхаживая по комнате. Эрза сурово глядела на него, ожидая ответа на первый вопрос. — Бояться быть отвергнутым глупо, не находишь? Рано или поздно всё равно придётся попытаться, поэтому-то чувство страха и нарастает. Людей пугает неизбежное, и я, как бы сейчас ни рассуждал, обыкновенный человек.       Он сел в ближайшее к ней кресло и улыбнулся. И эта внезапно возникшая дуга из губ в один миг стала такой отчаянной, мученической и усталой, что она меланхолично покачала головой. Кажется, именно такого момента Эрза и ждала, когда стояла перед зеркалом: ей нужно было ощутить его причастность, чтобы доказать её нечаянную сопричастность к нему.       Осевшим голосом, изо всех сил стараясь удержать стрелки часов, она что-то говорила, спрашивала, изредка отвечала, отстранённо и чётко следуя выдуманной тактике. Эрза легко несла сущий бред, приправляя его сухими подробностями, как вдруг замолчала и подняла тяжёлый взгляд, исследуя им странно бесцветное и беспокойное лицо Джерара.       — А знаете, что самое ужасное в этой истории? Знаете, принц Джерар? — решительно выпрямившись, начала Эрза. — Вы не старались понять суть того, о чём я говорила с вами тогда и о чём вынуждена говорить теперь. Не было даже жалкой попытки! Почему вы не спросили, какая цель у меня в голове, чем я думала, когда вторгалась на вашу территорию? Ни малейшего понятия и только извечная вежливость, будто я не совершала ничего непозволительного! — На миг её лицо покрылось болезненными багровыми пятнами, глаза закрылись, и в голове начал нарастать назойливый гул. — Вы должны ненавидеть меня, а я не должна вас…       — Замолчи!       Резкий крик, и она сражённо умолкла.       — Ты должна уйти, — Джерар возвышался над ней, но чувствовал, что теперь не сможет выдержать давления её расширившихся зрачков. Свет прекрасно обвивал контур лица Эрзы, и она могла бы опустить голову, отвернуться, чтобы он не успел увидеть, как задрожали её стиснутые губы. Но она этого не сделала. — Прямо сейчас.       — Но…       — Заткнись! Я же сказал, убирайся отсюда, — холодно отрезал Джерар, отвернувшись лицом к балконным дверям.       Эрза, тяжело дыша, вцепившись руками в колени, в мгновение увлажнившимися глазами следила за его отдаляющейся спиной. С обожжёнными и ранеными нервами, всеми силами стараясь удержать влагу и не позволить ей опуститься глубже, в затрещавшее по швам сердце. А оно у неё было? Она и забыла, когда в последний раз переживала что-то страшное, отчего лихорадочно тряслись руки и слёзы собирались на глазах, но закаляли, не позволяли вырваться безудержным рыданиям.       (Тогда ей захотелось вернуться в детство и закаляться так долго, чтобы после навсегда ничего не чувствовать.)       — Не могу.       — Пошла вон, немедленно. Не вынуждай меня приказывать тебе, Эрза.       — У меня ещё есть мои пять минут, и я буду здесь, пока они не истекут, — удивительно спокойно произнесла она. — Не противоречьте себе, я же просто женщина.       Под пронзающим взглядом Джерара ей удаётся держать себя в руках и не давать больной ярости выходить наружу. Прежде он никогда не проявлял агрессии, и она, внутренне дрожа, надеялась, что всё происходящее лишь жестокая шутка, нездоровая ошибка её помутневшего сознания. И если ему станет легче от её ухода, почему бы и правда не уйти, чтобы вернуться завтра? Ей обещали непрерывный, сильный-сильный дождь, и она надеялась на нескончаемый стук по оконным стёклам; на её билет в теплоту при свечах.       Ни тени усмешки, не дрогнул ни мускул. Джерар обвёл взглядом комнату, сжимая кулаки.       — Вы же и без того всё поняли? Как же моя попытка, если вы не даёте мне и шанса?       — У тебя пять минут, Эрза. Последние пять минут здесь, — будто не услышав её, равнодушно бросил Джерар. Она не помнила, когда и как поднялась на ноги, почему стояла и не чувствовала под собой твёрдой поверхности, но каждое слово, произнесённое ею в этот момент, обозначилось кровавым клеймом.       — Да скажите мне хоть слово! В это мгновение даже моя же кровь предаёт меня. Чем я дышу сейчас? Вашим запахом, запахом вашей комнаты, ваших вещей, даже дыханием. Каждый угол здесь относится к вам! И всё это растворяется во мне, доходит до самого сердца и, быть может, от этого оно так сильно сжимается. Скажите хоть что-нибудь! — У неё больше не осталось слов, медленно застыло что-то внутри и от искрящегося вокруг света потемнело в глазах, а он всё молчал. Грубо и страшно.       (Как правильно: доля секунды или маленькая капля вечности?)       Она бросила взгляд на часы и успела поймать на себе один прожжённый отпечаток, где-то в области плеча, когда он резко ухватил её за талию. Краем глаза она заметила его приближение, успела сделать шаг, и в это же время случайно услышала отдалённый грохот грома за окном. Под суровый раскат Джерар прижал её к своему телу с такой силой, какую не был способен сдерживать чуть больше минуты. Её голова кружилась, но она снова и снова зарывалась носом в складки одежды, забывая дышать. На ничтожный срок, но Эрза ощутила щекой тепло его плеча.       Он выполнил её просьбу.       А затем часы нещадно требовали её ухода. Кажется, когда у своей двери она вспомнила о зеркале, когда новыми глазами разглядела свои покои, у неё во рту пересохло.       Его словом было Равновесие.