Отблеск свеч

      Дождь может литься с такой силой, что твоя кожа, неподготовленная, оказавшаяся слишком мягкой и нежной, начнёт отдираться от тебя под давлением тысячи капель. Причиняя чудовищную боль, она будет сползать к ногам, оголяя твоё настоящее тело. Непозволительно обнажённая без защитной оболочки, ненастоящая, пусть даже облачённая в свои доспехи, ты будешь ловить мёртвые капли губами, задыхаться, дёргаться от боли, но так и не позволишь агонии сорвать с них хоть один звук.       (Так ли болезненно отделение одной части тебя от другой, когда начинает болеть сердце?)       С горящими от боли глазами Эрза порезала шершавое покрывало со своей кровати и всю ночь, словно тряпичная кукла, лежала во множестве лоскутов, пропуская оборванную ткань между пальцами. Она представляла, как медленно, выбираясь из тьмы, утекала ледяная вода с его картины. В окружении выжженных свечей, под надоедливые стуки дождя она навсегда попрощалась с призраками прошлого. Долгие часы она боялась пошевелиться и пропустить те минуты, когда должно было произойти необратимое изменение в её жизни. Движение произошло спонтанно, когда у неё затекла спина, Эрза перевернулась набок, на секунду замерла, широко раскрыла глаза и не нашла сил, чтобы поднять дрожащую руку и коснуться мокрой левой щеки. Изнутри поднялась мощная волна отчаяния и неудержимым потоком хлынула наружу, вынуждая её судорожно сминать подушку, прижиматься к ней лицом и впервые в жизни выть от потребности сердца.       К утру она, невыспавшаяся, но решительная, цеплялась за твёрдую мысль: найти его, чтобы объясниться. Выдернуть из общества стен, повстречать в коридоре и наконец заговорить, не с главой Эдораса, не с незнакомцем из воспоминаний, а с мужчиной из смазанного настоящего. При нём ей удалось пролить больше слёз, чем за всю жизнь, и если сдавливающие горло рыдания — это символ очищения, если соль влаги способна оживить зачерствевшее сердце, если они порождают ту печаль, от которой дрожит сама душа, то Эрза впервые была бы рада улыбаться от боли. Боли, доказывающей, что она не хуже другой, что она тоже живая, дышащая любовью Эрза.       Первый щелчок в её голове произошёл, когда она не отыскала его после завтрака. Сдерживаясь от бессмысленных метаний по замку, следующие два раза Эрза поднималась по широкой лестнице и бродила по лабиринту темнеющих коридоров, бросая затуманенные взгляды на запертую дверь. При подозрительных шагах она резко выпрямляла спину, фокусировала взгляд и несколько раз повторяла про себя дежурную фразу: «Сейчас день, и я могу быть поблизости столько, сколько захочу». Простые слова с лёгкостью всплывали в памяти. Но лишь намёк на движение, и Эрза начисто всё забывала.       В её понимании неизбежное означало обязательное. То, что непременно должно было произойти в скором времени, внезапно или, как этим вечером, вполне ожидаемо. Ей повезло столкнуться с ним на той лестнице, где было двенадцать каменных ступенек, широких и холодных, устланных багровым ковром. Каждый раз, когда ей приходилось по ним подниматься, она представляла возможные варианты встречи с Джераром. Поэтому, увидев вверху лестницы в свете факела его наполовину рыжий, наполовину чёрный профиль, она не нашла ничего лучше, чем остановиться и вспомнить, что за всё время даже в самых уму непостижимых случаях не представляла его, смотрящим ей в душу через пропасть горящих алым ступеней.       Пока он с устрашающим спокойствием возвышался над ней, она теряла по одному слову в секунду. В стерильной, казалось, очищенной от лишних переживаний голове, мерцали солёные разводы на стекле, в котором отражались её затуманенные и его глубокие, как мрак за окном, глаза. Она должна была схватить Джерара за руку и увести в ту самую башню. Показать то, о чём не желала думать в чужом присутствии, открыть себя — и, быть может, он бы смягчился: перестал создавать новые проблемы на возвышениях старых.       В последнее время Эрза стала замечать, что в её прошлой жизни (ей уже казалось обыкновенным разделение себя на «до» и «после») всё было совсем не так, как она хотела на самом деле. Её учили быть сдержанной, не показывать другим истинных чувств, кроме тех, что смогли втоптать в грязь достоинство противника. Она хотела многого, но никогда ни на что не жаловалась, и тогда, ощущая острую нехватку чего-то важного, Эрза заполняла возникающую пустоту жестокостью.       Джерар спускался по лестнице, изучая её вопросительно-ожидающим взглядом, и ей почудилось, что он двигается слишком быстро. Настолько, что, когда он поравнялся с ней, она так и не смогла вспомнить нужных слов. Чтобы задержаться рядом чуть дольше, она немедленно сказала это вслух. Озвучила единственную, причём позорно голую мысль: «Я ничего не могу сказать. Просто не помню». Он повернулся к ней с невозмутимой уверенностью, спокойно улыбнулся и продолжил спускаться вниз. После себя он оставил привкус незавершённости: окончательного вердикта не последовало, и у Эрзы не было сил даже злиться.       Поздним вечером она вытащила из комода множество полотенец, подозвала Атенаис и велела ей ровно через два часа приготовить горячую ванну с самой пахучей солью. Согласно кивая, служанка ждала момента, когда Эрза внезапно развернётся и передумает, решив как обычно принять обыкновенный чуть тёплый душ, она позволила себе решить, что леди, в последнее время сама не своя, так странно пошутила. Но ни через минуту, ни после завершения длинного монолога она ничего не сказала и только в конце пробормотала что-то невнятное, удивив и обрадовав служанку нечаянными обрывками мысли.       (Атенаис разобрала только два слова: запрет и испытание.)       За окном, не переставая, мощным потоком ниспадала вода. Дождь шёл — Эрза не знала, как следует поступить. Как и прежде, любое её действие сопровождалось бесконечным потоком разъяснений, она анализировала каждый свой шаг хотя бы для того, чтобы не быть замеченной у королевских покоев глубокой ночью, но с недавних пор, сама того не замечая, она представляла лицо Джерара, рассуждая, каким бы метаморфозам оно подверглось в том или ином случае. Она ждала пусть мысленного, но одобрения, и, если Джерар из её воображения недовольно качал головой, Эрза не без скрипа в сердце отказывалась от своей идеи. Сегодня же, зная, что он велел ей не появляться, она почти впервые встала перед тяжёлым выбором. Или безжалостно растоптать, сорвать ветку с зацветающим плодом, не дав ему шанса вырасти, или переступить через слова Короля с однозначным решением «ради личных целей».       Она специально поднялась по другой лестнице, специально не стала проходить мимо его двери, специально скрылась ото всех на два жалких часа. Ноги вели её сами, руки безвольно мотались вдоль тела. Эрза думала и стирала, принимала и уничтожала — Эрза дошла до своей башни.       Ветер обдавал свежим холодом кожу лица, шеи и рук. В темноте и холоде, в сиюминутно намокающей ткани, расслабившись, зажмурившись, ухватившись по обе стороны окна, Эрза запрокинула голову и встретила стихию ледяными губами. Капли разжигали в ней пылающий костёр. Дуновение ветра — ощущение невыносимого желания… Ворох холода — желания раствориться на месте… Намокшие растрёпанные волосы, тяжесть прядей — на месте сорвать промокшую одежду. Её тело всё больше замерзало, когда душа горела красным, багряным, самым жарким пламенем. Она пойдёт! Она пойдёт к нему мокрая, с посиневшими губами, ступит на порог не только вся, но и без обуви. Босая, оставляя следы стоп на завитушках его пола, чтобы оказаться слишком близко к узору на его лице.       Дыхание ночи и яркая вспышка молнии. Заблудившись в недрах собственной души, она не сразу почувствовала присутствие другого человека. Он стоял в тени у лестницы и следил за каждым её движением, не решаясь нарушить чужого покоя. Эрза знала… Эрза хотела, чтобы этим незнакомцем был Джерар. Чтобы не только ей принадлежала тонкая грань между прекрасным небом и отвратительно грязным городом, сверкающим разноцветными фальшиво тёплыми фонарями, чтобы не её глаза, не её уши, не её губы ловили соль ночного дождя. Он сделал один шаг, от которого её тело в мгновение покрылось тысячью болезненных мурашек. А затем ещё и ещё, и с каждым движением позади Эрза замерзала всё сильнее: дрожь напрямик пронзила тело, в самой середине, там, где сердце. Там, где жили очерки отблеска свеч, где кололо и тянуло, будто лёгкие стянули чугунными прутьями, где всплывал профиль печального человека, склоняющегося за письменным столом, — от него пахло слезами и морем.       — Люблю дождь, — тихо произнесла Эрза, склонив голову набок. Человек остановился, но промолчал.       — Я, наверное, — продолжила она, — совсем не похожа на ту девушку. Ни на что не похожа. Я исключение, ошибка слаженной системы, недоработанный экземпляр военной коллекции Эдораса. Если бы я тогда не пришла, то до сих пор считала бы себя особенной. Но не в ту сторону. А теперь я знаю, где именно кроется причина моего брака… — Эрза сложила руки на груди и сделала ещё несколько шагов назад. Незнакомец с точностью повторил её действия. — Раньше я думала, что не способна чувствовать холода. Теперь же знаю, что всего лишь была обучена не замечать. Это как любить. Стоишь под дождём и мёрзнешь, чтобы хоть чуть-чуть насладиться приятными ощущениями, даже если в спину дышит лихорадка.       — Ты же понимаешь, о чём я говорю? Помнишь картину с умирающей женщиной? — не обращая внимания на тишину, спросила Эрза. Отчего-то её медленно стало наполнять безудержное веселье. Чуть-чуть, и она бы разбилась на множество звонких осколков, разлетелась, и от удара все коридоры замка уловили шелест неживого смеха, под дождём её кровь смешается с грязью, а гром заглушит звук удара. Спонтанно и красиво, но умереть сейчас было бы для неё слишком просто. Она едва слышно рассмеялась и отошла ещё дальше, чувствуя тяжесть промокшей ткани на груди.       — Передай ему, что я обязательно буду. И сегодня, и завтра, и, может быть, всегда, — задумчиво заметила Эрза. Человек из темноты судорожно закивал, но, поняв, что Найтуолкер совершенно всё равно, послушно замер. Эрза молчала ещё несколько секунд, а затем спокойно развернулась, подошла совсем близко и тихо добавила: — Если моё присутствие отвращает его больше, чем… Если он намерен избавиться от меня любыми способами, пусть сам поднимется сюда. На самом деле, ему достаточно одной фразы, чтобы больше не видеть меня. Скажет — я его оставлю. А теперь уходи. — Она хотела оттянуть неприятно липнущую к коже ткань, но рука двигалась с трудом. Эрза с удивлением посмотрела на очертания своих ледяных пальцев и подняла взгляд на попятившуюся фигуру. — Хотя постой, помоги мне приготовиться к купанию. Мои руки окоченели.       Эрза шагнула в объятья тёплого пронизанного благовониями воздуха и замерла в метре от ванны, отстранённо разглядывая мозаичный пол под ногами. Думая о быстротечности времени, она стиснула края полотенца с таким чувством, словно держала до боли знакомый рельеф ручки, но вместо того, чтобы привычно толкнуть дверь, она разжала руки, обнажив ощущения. Эрза, окружённая струями пара, вспотевшая, стояла наедине с зародившимися недавно видениями.       Она думала, что после погружения в воду её ожидания оправдаются хотя бы наполовину. Временно пропадут раздражающие мысли о собственной жизни, перестанет мучить сосущее чувство в груди, исчезнет наконец дремлющее ощущение тревоги. Проблемы не должны были пройти через порог вместе с ней, но их горячее дыхание согревало затылок. Теперь она оказалась взаперти, не переполненная, а окружённая причинами своего несчастья. Вода назойливо облегала тело, и от этого становилось только хуже.       Чтобы отвлечься, расслабить мышцы, она принялась разрезать поверхность руками. Постепенно из резких её движения перешли в плавные, она почти нежно опускала ладони в воду и медленно создавала воронки, даже не заметив, как тревожные мысли улетучились. Эрза, ещё не улыбаясь, вполне умиротворённо рассуждала о тонком запахе трав, о чудесном сочетании красного — цвета закатного солнца — с синим — вечерним, цветом морских волн, — о странном покалывании в затылке и своих отросших волосах, которые ощущали на себе пальцы Джерара. Впервые из-за мыслей о нём ей не хотелось закрыться от мира, они помогали ей успокоиться и осторожнее двигать руками. Ей понравилось собственное переливающееся отражение в ласковой ряби воды.       В какой-то момент она представила, что Джерар смотрит на неё, в упор, не моргая; тело пронзила дрожь, и ей пришлось сильно зажмуриться и помотать головой, чтобы отогнать видение. Когда она открыла глаза, в купальне по-прежнему никого не было, выдохнув, она упёрлась взглядом в противоположную стену, продолжая рассеянно переплетать пальцы и невольно вспоминать его внимательные глаза. Он был почти рядом, снова сидел за своим столом и скучал. Её ладони опустились на колени, и Эрза поморщилась. Чувство ласки, тем более собственного тела, было ей неизвестно. Она провела чуть выше, грубыми пальцами ощущая гладкую, приятную кожу. В воде отражались мерцающие огни свеч, тёплое дыхание воздуха отдавало мылом, кружило голову слабым ароматом душицы и обращалось в запах плавящегося воска.       Ею управлял смутный интерес, она облокотилась о ванну, провела ещё выше, радуясь нежности своего тела. От касаний тело горело огнём, Эрза словно умирала. Это казалось ей настолько неправильным, мерзким и запретным, что она со смешанными чувствами поднимала руки к внутренней стороне бёдер, представляя себя обыкновенной девушкой. Живой. Она запрокинула голову, закрыла глаза и отдалась своим ощущениям, прикусывая губы и шире расставляя ноги.       Было ужасно и сладко. Ужасно сладко. Смесь отвращения к собственным действиям, к его образу перед глазами, к телу, с удовольствием поддающемуся новым ощущениям, и необузданной волны дрожи, внезапного наслаждения, жгучего болезненного чувства в губе. Впервые пугающее чувство трепета было вызвано не пятнами крови на руках. По раскрасневшемуся лицу вдоль подбородка тянулась тонкая багровая струя. Внутри вспыхнула умирающая чувственность и разлетелась кусочками удовольствия до кончиков пальцев. Она вскрикнула дважды, сначала протяжно, глубоким стоном из гортани, не выдержав давления, а потом сквозь зубы, тихо, представив, что бы мог сказать на это он.       Когда она, тяжело дыша, открыла глаза, на неё, сквозь неё, прожигая душу, с потолка смотрели два больших узких глаза. Прекрасная русалка с зелёными волнами волос, лукаво улыбаясь, прижимала к обнажённой груди левую руку, сверкающую редкими чешуйками, и длинными острыми, словно окончание клинка ногтями, царапала собственную кожу. А во второй, светлой, почти человеческой, держала крупную морскую раковину и приветливо протягивала её вниз. Пламя свеч играло на мозаике, и ракушка в ладони русалки то темнела, как и загадочно мигающие зрачки девушки, то красовалась переливами каждой изящной зазубрины.       Эрза, охваченная возбуждением, приняла пристальный взгляд без определённых эмоций, но неожиданно для себя задумалась о значении изображения. Джерар бы точно смог объяснить значение отдельной части мозаики, возможно, объяснил бы это в двух словах, показав, что никакого смысла в этом нет и Эрза по-прежнему до отвратительности неэстетично подходит к вопросу об искусстве. Или неохотно (в процессе приобретая интерес) рассказал бы о смертельном знаке, роковой ракушке и коварной русалке, обманом утягивающей искателей смерти на дно.       Она села поудобнее, нахмурилась, представляя еле видные складки на лбу Джерара, которые появлялись, когда он поворачивался к ней и говорил. Что, на самом деле, было не важно. Ни сейчас, ни тогда, ни потом. Она задышала тяжелее, быстрым взглядом обвела будто сжимающиеся стены и поднялась на ноги. Она чувствовала, что должна попытаться дотронуться до мозаики: случайно вспыхнувшее желание. Эрза тянулась, и вместе с ней тянулись предметы, они плавились от пара на её глазах, а она протягивала руку навстречу рисунку с хитрыми глазами. Белые облака наплывали, в них растворялись её полотенца, свечи, исчезали стены, а изображение переливалось интенсивнее. Эрза встала на носки и зазывающие подвигала пальцами. В это мгновение её накрыло горячей волной пара.       Она распахнула глаза, когда почувствовала неприятные объятия холода. Остывшая вода с тихим всплеском перелилась через бортик. Эрза недоуменно глядела на жидкость, не понимая, отчего та стала ледяной и окрасилась в мягкий розовый цвет. Воздух ещё дышал слабым запахом мыла и трав. Она ощущала во рту горький привкус растений, тяжесть во всём теле и пульсирующую боль, разливающуюся под кожей. Эрза приподнялась, замерла и посмотрела вниз, на свои ноги. Из расцарапанных бёдер тянулись тонкие кровавые нити. Эрза подняла из воды дрожащую руку и хотела коснуться глубоких царапин, как вдруг из её влажной ладони выскользнула ракушка и, пробиваясь через тишину, звонко ударилась о пол, окропив его багровыми каплями. Она стремительно запрокинула голову и не смогла сдержать крика ужаса.       Хитро улыбаясь, русалка протягивала навстречу абсолютно пустую руку.