Часть 10
23 ноября 2016 г., 18:30
В привычной темноте из-за плотного сгустка чернеющих за окном туч Эрза сидела на кровати, скрестив ноги. Под грозный шёпот грома она невозмутимо вытягивала спину в струну и наблюдала за колеблющейся тенью свечи на стене. Но, как ни старалась оставаться беспристрастной, её взгляд постоянно возвращался к одеялу, за которым скрывались бёдра со всё той же гладкой кожей, не обременённой новыми ранами.
— Скажи, ты помнишь, какой была вода после того, как я ушла? — резко сказала Эрза, поморщившись. Гортанная протяжность в голосе изменила его, сделав почти мелодичным. Она не узнавала в нём ни себя, ни своих мыслей, и это начинало её беспокоить.
Рядом на прикроватном стуле сжалась Атенаис, которая незаметно (как ей казалось) косила глаза в сторону часов. Её руки безвольно лежали на коленях в ожидании работы: она была бы рада немедленно завязать шнуровку на платье Эрзы и скрыться в темноте коридоров, но оказалась вынужденной долгое время смотреть, как лицо леди ожесточается со скоростью испарения влаги из её всё ещё мокрых волос.
— Вода?.. — эхом повторила служанка, однако в следующую секунду осеклась и приглушённо добавила: — Обыкновенная вода, миледи, прозрачная. Я смею предположить, что ничего примечательного и стоящего Вашего внимания в ней не было.
Эрза отвлеклась от белоснежной ткани одеяла и подняла полные усталости глаза на съёжившуюся, чуть дышавшую девушку. Маленькая, далеко не худенькая, с тёмными ручьями волос за спиной, она имела три собственных «агрегатных» состояния. Естественно, их у неё было больше, но при виде Капитана Военной Дивизии чаще всего открывались лёгкая боязнь, которая появлялась реже остальных, но обещала человеческий вид; испуг, когда она, бледная и в целом несчастная, едва сдерживала дрожь во всём теле, чтобы не перейти в последнее, самое страшное, — оцепенение. И если раньше Эрзу не волновала тень, приставленная к ней в качестве служанки, то теперь странное поведение девушки злило, раздражало и, честно говоря, добавляло причин для внутреннего конфликта.
— Послушай, д… Атенаис, — холодно усмехнулась Эрза, — я не отрежу твою голову, если ты скажешь, что вода стала грязной. Мне совершенно плевать на твои попытки отвечать «правильно», лесть не стоит жизни человека, верно? Но я хочу слышать от тебя только правду. Подумай, будешь ли ты так же трястись, если тебе будет нечего скрывать от меня?
Она заметила, как руки служанки непроизвольно соединились и пальцы крепко переплелись. Отблеск свеч оттенил половину её лица, создавая из непримечательных черт неподвижную фарфоровую маску смущения подрагивающих ресниц и невинности слабо сомкнутых губ. В какой-то момент её глаза метнулись вверх и столкнулись с изучающим взглядом Эрзы, тяжёлым и жёстким.
— Она была мутной, как это и должно быть, что не показалась мне странным, — коротко кивнула девушка.
Тихий уверенный голос оставил неожиданно приятный осадок на душе Эрзы, и она испытала внезапное желание растянуть губы в ленивой улыбке. Но вместо этого посмотрела на служанку вдвое строже:
— На потолке купален этого замка когда-нибудь составляли изображения из мозаики?
Атенаис отрицательно покачала головой. Её плечи больше не тряслись, а вторая половина лица, освещённая иголками света, сияла ещё ярче.
— Что ж, — переводя взгляд на пламя свечи за спиной Атенаис, произнесла Эрза, — свободна. Прошу прощения, можешь идти. — Слова высыпались непроизвольно, от неожиданности произошедшего она ссутулилась и снова вернулась к изящным, окутанным мягким жёлтым цветом чертам непозволительно утончённой служанки.
Та отпустила руки, не сдерживая удивления.
— За твою помощь, — немедленно прервала тишину Эрза, как зажмурилась от сильно спазма в голове. Атенаис подскочила с места, налила жидкости из кувшина и подала ей полный стакан. Поколебавшись, Эрза неохотно пригубила, увлажнив пересохшие губы прохладной водой. — Не имею понятия, о чём ты подумала, когда услышала это, — Эрза поморщилась, — но мне жаль, и… я… благодарна. Твоя реакция действительно мне помогла.
— О! — принимая стакан, отозвалась Атенаис, а затем глубоко вдохнула: — Могу я закончить с Вашим корсетом?
В этот момент на лице служанки Эрза прочитала уверенность, некоторую долю испуга и ничего больше, поэтому испытала волну приятного облегчения. Не могла же она сказать ей, что в тот момент отчаянно думала о её нежной медлительности, сравнивала их движения, находя свои излишне резкими и обдуманными, а её — мягкими и женственными, какие сама была не в силах проявлять без видимого напряжения. Её плавность больно отдавала Эрзе в сердце, и оно пульсировало, просило помощи — оно завидовало чужой непринуждённости.
Атенаис покорно ждала, и вместе с ней успокаивался град небесных вод. Их гул ещё подхватывали суровые раскаты грома, но они удалялись, оставляя пустое эхо, неспособное пересилить силу полных печального звона ударов по стёклам.
— Атенаис…
Она склонила голова.
— Атенаис, — задумчиво позвала Эрза.
— Да, миледи.
— Скажи… — она прервалась, ощутив прилив прилипшего к щекам и лбу багрового позора. Это казалось пустяком, но вслух она не могла произнести и слова. — Знаешь ли ты, чем сейчас занят Его Величество?
— Нет, миледи, я не располагаю подобными сведениями.
— Ясно, — не скрывая разочарования, произнесла Эрза. — Не нужно ничего застёгивать, можешь идти.
Когда Джерар смотрел на неё вскользь, замороченный и уставший, его застывший взгляд отсутствовал. Он казался ей таким далёким, что она начинала думать о причинах его печали, корень которых, несомненно, начинался в мире, где расцветала жизнь и теплился огонёк вечной магии. Она могла бы спросить, но молчала. И дело было даже не в том, что Эрза не знала, как проявлять сочувствие, — она чувствовала: если заговорит, то закончится воздух этого мгновения, он возвратится, переспросит и, конечно же, ответит, только его голос будет хриплым под давлением памяти и подчёркнуто вежливым, потому что не может человек простить другого, когда тот безжалостно вырывает его из созданного им же мира боли.
Она подумала об этом, когда тонкая рука служанки в предвкушении опустилась на рельефную дверную ручку. На пару ближайших секунд Эрза задержала дыхание, прислушиваясь к конечным аккордам дождя, а Джерар откинулся на спинку стула и громко выругался.
— Атенаис, ты передала Его Величеству то, что я просила?
Девушка вздрогнула и, в совершенном отчаянии прижав подбородок к груди, судорожно сжала металл ослабевшей ладонью:
— Передала, миледи.
Эрза поднялась с кровати, ощутив порывы прохладного ветра обнажённой спиной. Верх платья тянулся к земле, стесняя свободу, она сделала несколько шагов вперёд и прислонилась лбом к холодному стеклу. Она смотрела на тёмное небо, спокойный сад под окном и не находила чувств, оправдывающих остановку её дыхания. Своими глазами она видела конец ночного дождя, его конец — его смерть! Ей было жутко стоять перед чернотой в освещённой комнате, где её легко можно было рассмотреть. Эрза хотела приложить ещё и ладонь, как вспомнила о Атенаис.
— Так что? — Если честно, она сама не помнила, чего хотела услышать. Настоящий вопрос ещё хранился внутри и противился любым попыткам его произнести.
— Всё передала Его Величеству, миледи.
— Что «всё»? — не поняла она.
— Всё, произнесённое Вами, что касалось Его Величества, доходило до Его Величества в тот же день.
Эрза опустила руку, стремительно обернулась и уставилась глазами с расширившимися тёмными зрачками на оторопевшую Атенаис, которая в какой-то момент дёрнула ручку, впустив в комнату сквозняк.
— Было среди этого что-то не твоё? Что тебя не касалось? — Её голос прозвучал ровно, но служанка вздрогнула, уловив в нём дрожь.
— Я действовала в интересах Его Величества, — опуская голову всё ниже и с силой сжимая ручку, так, что ладонь будто вспыхнула и покрылась тысячью маленьких игл, отвечала она. — Это могло привести к концу моей службы здесь, Его Величество велел мне говорить о вашем состоянии, но я не имела понятия, что с Вами. Вы никогда не обращались ко мне… Но в тот день впервые заговорили, конечно же, не со мной, а рассуждали вслух, и тогда я, выбежав от Вас, бросилась к Его Величеству… Я не мо…
— Вот как, — глухо произнесла Эрза. — Твоя преданность Его Величеству достойна похвалы, — побелевшие губы сухо растянулись в улыбке, в тусклом свете перед служанкой вырисовывалось безжизненное лицо, а за окном медленно опускался мокрый первый снег, окутывающий изображение затылка Эрзы и её онемевших пальцев, сжимающих подол сползающего платья. — Среди моих новобранцев нет тех, кто бы по-настоящему был мне предан. Эти невыносимые люди боятся дышать рядом, а чего теперь стоит этот испуг? — она сделала шаг вперёд, и улыбка, такая же искусственная, как жизнь в этом одиноком месте, стала шире. Сердце мощными толчками билось в груди, изнутри поднималась пугающее чувство лёгкости, мурашками ползло вдоль позвоночника и обручем сковывало горло, затрудняя, прерывая дыхание, будто бы её и не было в собственном теле, её вышвырнули и теперь она, как бы ни пыталась, не сможет вернуться и вынуждена терпеть покалывание, вялость и невыносимую боль.
— Будет лучше, если ты сейчас же… — Эрза запнулась, прислушиваясь к нарастающему стуку в голове, и неожиданно хрипло рассмеялась. — А ничего уже не будет лучше. Катись отсюда.
Атенаис бесшумно выскользнула, оставив её наедине с болезненным ощущением холодной паники. Эрза смотрела на своё отражение в зеркальной поверхности деревянного комода, но видела кого-то чужого. Обречённого, раздавленного тяжестью груза внутренних переживаний, забывшего, не знающего, уже не ожидающего ни внезапного счастья, ни приятного покалывания радости, ничего, кроме тумана ответственности за прошлое. Невыносимо было осознавать себя, наблюдая несчастье лишь через отблеск на мебели. Она с трудом отвернулась к окну, на зов миллионов снежных крошек за ним. Множество белых умирающих частиц неба опадало на землю, они — первые жертвы — таяли в воздухе, обращались в воду, касаясь пульсирующей жизнью почвы.
Она знала и не представляла, руками касаясь холодного окна, как теперь стоять перед ним, смотреть в глаза, проходить по коридору, когда он мог идти этажом ниже, рождая синхронное эхо шагов. Но ещё сильнее, что теперь ею владели мерзкие спазмы в сердце, Эрза не могла предположить, о чём он думал всё это время, пока, всё понимая, принимал её, улыбался ей и… позволял быть рядом.
Непоколебимое, стойкое, подлинное, это чувство — грусть. Оно въедается в кровь, холодными потоками растворяется в сознании, заставляя человека испытывать острое ощущение собственной виновности. Ненавязчивое, потому и благородное, вызывает подсознательное страдание. Бьёт однажды, но точно в цель, на поражение, патронами из клочков ненавистных мыслей. Это почти светлое снаружи, обладающее смертельным мраком внутри, прозрачное счастье, позволяющее освободить себя от боли путём отдачи эмоций, — оно позволяет быть собой и в один момент подсказывает верное решение.
(Людям свойственно не замечать помощь, или, того хуже, замечать слишком поздно.)
Джерар стоял перед ней и что-то говорил, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость, — почти кричал. Прежде Эрза никогда не видела его с пылающими от ненависти глазами. Она могла бы предположить, что, перебей его сейчас, сжатая в кулак рука не дрогнет, но ей нечего было сказать: она не слышала, не слушала и, правда говоря, не видела ничего, кроме сгустка ярости в воздухе вокруг себя. Ей было трудно дышать, в голове всё перемешалось, беспомощно растеклось по всему телу — и она не хотела говорить с ним вот так, когда кроме пустоты и слабости чувствовала лишь силу (чужого?) гнева.
Она вышла в коридор через полтора часа, решив, что полностью овладела собой, но ленивые, словно пьяные, движения привлекли её к стене на третьем повороте, где, к крайнему равнодушию, не позволяющему очнуться воспоминаниям недавнего разговора, её отыскал — а он именно искал — Его Величество, Джерар, человек из её головы.
Сначала ей стало интересно, кем для неё он будет на данный момент, а потом она не заметила, как провалилась в темноту, и всё оставшееся время стояла перед ним без признаков внимания. Но он был так занят своим гневом, что оказался не меньше потерян в пространстве. На Эрзу скопом обрушилась тяжесть чувств, она беспомощно смотрела на него, не понимала слов, пропускала предложения, а затем очнулась и неожиданно для них обоих рассмеялась. Глухим, неприятным смехом, в природе которого сомневалась больше, чем в безвыходности их возведённого общими усилиями тупика. Она даже не успела удивиться, только уловила бессвязные всплески сменяющих друг друга эмоций на бледном в тени коридора и так не похожим на обыкновенное — безмятежное — выражение на лице Джерара.
Он с нарочитой бережностью поднял руку и ладонью коснулся влажного распыляющего ароматы трав затылка Эрзы. Она не шелохнулась. Больше секунды Джерар смотрел на неё тем серьёзно-отрешённым взглядом, точно вспомнил что-то более важное, и она решила, что сейчас он уйдёт. Но, как тяжесть мысли прибавила ей сил, Эрза под давлением грубых губ вжалась головой в мягкую кожу его руки. Она чувствовала жар, пульсацию в губе, неприятный вкус собственной крови на чужом языке, постигающем утолщения её верхнего нёба. Задыхалась не от отливов воздуха, задыхалась от смеси удивления и вспышек боли, от счастья, от привкуса горечи его уст и зрелости её чувств, дрожала и задыхалась от жара, взрыва, горящей раны на губе и пьяной горячей крови. Обнажённый участок спины соприкасался с ледяной стеной, второй рукой он обхватил её талию, прижав к своему телу. Пахло сыростью и свежестью. Она ощущала слабость, трепет, волнение, импульсами пробуждающее кровь, в эту секунду — она знала! — у неё отнялась душа, онемело сердце, отказал разум, и во всём был виновен всепоглощающий, властный, непрерывный в своей ненависти поцелуй, красивое сражение, первый белый флаг, отступление ради признания его победы.
Джерар оттолкнул Эрзу неожиданно резко, в мгновение выскользнув из тени на свет. Тяжело, часто дыша, она подняла голову и прижалась к стене, моля сердце стучать тише. Его глаза поразили её своим равнодушием.
— Теперь ты понимаешь? — безучастно усмехнулся Джерар, стирая с губ кровь. — Не ты одна до ужаса походишь на свою земную версию. Видишь ли, кроме множества полезных качеств нас объединяют некоторые слабости и, скажем, склонности. — Эрза застыла, не заметив, как перестала дышать. Он, покачав головой, продолжил: — Мы можем этого не хотеть, бояться, стараться изменить, ненавидеть, но независимо от этого эта мысль всегда с нами. И мы ненавидим. Мы ненавидим себя, ненавидим эти чёртовы мысли, но причиняем боль тем, кого бы защитили в первую очередь. Мы оба причины боли, Эрза. Мы и есть собственная Боль.
