Отблеск свеч

      Помимо дождя свидетелем их странной связи выступала ночь. Если грозы, одинокие зловещие молнии, мощные ливни не могли продолжаться вечность, то ночь — глубокий мрак, время столкновения правды с вымыслом в неравном бою — кромешная и жестокая, ночь неизбежно наступала изо дня в день. Вот уже две, может быть три, четыре — не имеет смысла считать — ночи Эрза не спит, не может совладать со всепоглощающим чувством надвигающегося ужаса, катастрофы внутри своей, казалось бы, застывшей души, а ныне — опустошенной, как ваза с яблоками. Почему-то в болезненной полудреме ей чудилось, словно это именно она, укутавшись в муаровую шаль, забрала из его покоев последнее свидетельство живого; первозданный грех Евы. Сквозь дрожащие веки перед дней сходились и расходились потоки морозного воздуха, метались сложные сплетения белоснежных узоров. Покрывало замерзшей птицей свисало с края постели, плечи и ключицы до боли немели.       Эрза шевелила затекшими мыслями, чтобы найти в себе силы докопаться до здравого смысла, и, наконец, закрывала окно. Никому — разве что... — не станет лучше, если она снова сляжет в лихорадке или намертво примерзнет к своей кровати. Но были в этом желании жить и проблески рассудка: никакой более боязни быть слабой, она избавилась от этого давящего чувства, пока напряженно, без еды, придерживаясь аскетическому существованию, раздумывала о том далеком, словно из прошлого века, разговоре. Монологе Его Величества, который он прервал снятием пробы с её губ.       Учитывая своё состояние, пугающее Эрзу до дрожи, и одновременно веселящее до истерики, она могла принять этот поцелуй за бессердечное видение. Сны часто лгут, измываются над жаждущей душой, пользуясь теми запасами страхов, знаний и тайн, которые хранятся в потаенном уголке сознания, куда не способен добраться даже сам человек. Эрза о таком и не мечтала. Понять себя — всё равно что принять, непозволительная роскошь для бывшей убийцы.       Комнату усеивали тающие капли снега, тут и там плясали крохотные отражения пламени свеч. Теплый треск ласково давил на перепонки, напоминая о нежности мелодии флейты, песни о трудностях и невзгодах странствий, о преодолении страхов, о надежде. Эрза с легким удивлением поняла, что впервые за долгое время мыслит почти ясно, без заминок, видений и болезненной рези в глазах. Она и забыла, что звуки бывают плавными и умиротворёнными, навевают не шквал сумбурных эмоций, исключающих друг друга, а воспоминания, хорошие или отвратительные, но живые и настоящие. Она очнулась посреди комнаты, обнаженная и болезненно бледная от пронзающего холода, и принялась зажигать погасшие от холодного ветра свечи, дрожа и радуясь, до боли радуясь этому пронзающему чувству невыносимого холода. Ей хотелось кричать от счастья, когда она обожгла палец о воск, и ещё больше хотелось поделиться этим открытием, странным, сокровенным, с тем, кому не было до этого дело. От этой мысли сердце сжалось, как напуганная птица, и сразу зашлось в ритмичном беге, погоне чувств. Ей больно, черт, как же ей больно!       Эрза медленно опустилась на колени и прижала руки к сердцу, как родная мать прижимает новорожденное дитя. Сердце отозвалось такой резкой болью, криком сквозь сбивчивый скорый ритм, что Эрза потрясенно прислушивалась к нему, затаив дыхание. В её ледяных руках теплилась любовь. Никому ненужная.       — Как.. К-как оно болит, — потрясенно пробормотала она, и в миг вспомнила холодные блеск его глаз, безнадежную муку, таящуюся в его словах, горький привкус его горячих губ, и её плечи ссутулились над мокрым в алых подтеках полом, где беспорядочно отражались алые, как кровь, волосы — её волосы. Она сотрясалась от беззвучного рыдания.       (Боль лечит тех, кого прежде не смогла убить.)       В купальне было прохладно. Эрза рассматривала её с видом человека, которому под видом лошади пытаются всучить осла. Без таинственного обвалакивающего, как вата, пара, душистых трав, благовоний, фигурных свечей здесь было уныло и пусто. Душа не угадывала этого места, память ей уверенно вторила. Эрза профессиональным взглядом исследовала каждый уголок, не найдя ничего подозрительного. Впрочем, она и сама не знала, что хотела найти. Что-то подсказывало искать, продолжать сомневаться, и она согласилась единожды пойти на поводу безосновательных мыслей, зная, какой мнительной и подозрительной училась быть всю жизнь. Только собравшись вступить на путь доверия, не следовало допускать сомнений. Единожды, пообещала она себе. Единожды, для успокоения воспаленного сознания.       Потолок был выложен обыкновенной мозаикой, прямоугольники похожих оттенков, отливающие холодным блеском. Приятный, но тяжелый запах сырости и влаги заполнял пространство, словно вытеснял непрошеную гостью прочь. Эрза встала на деревянную банную табуретку и с легкостью дотянулась до потолка, проведя ладонью по скользящей, чуть стертой от времени поверхности. Она поморщилась, привыкая к спокойному течению мысли, последовательному и когда-то привычному. Никаких следов, даже тени хитрой русалки, манящей, призывающей к себе. Ощущение одиночества было столь осязаемым, что Эрзе стало совестно за то сумасшедшее видение, за то чувство присутствия, тогда как всё оказалось лишь привидением. Она хорошо помнила борозды крови, глубокие багровые линии, розоватую воду с привкусом железа в аккомпанементе с лепестками чайной розы и зеленой соли. Рука сжимала ракушку, окровавленную частицу океана. Единственное, что осталось настоящим, после того странного вечера.       Эрза была вынуждена признать, что если ничего подозрительного ни здесь, ни в собственных покоях нет, то это всё игра её воображения. Должно быть, пары того яда не только затуманили её разум, но вдогонку насильно погрузили и удерживали в состоянии полусна-полуреальности, вызывая галлюцинации и после пробуждения. Волна дрожи прошлась по позвоночнику, опережая следующую — суровую мысль: жертвой позорного безумия мог стать он, Джерар. Она неуверенно покачала головой, отсылая это имя обратно в ту бездну, откуда оно появилось. Нет ничего страшного в том, что тебя не любят, в конце концов, ты сам виновник своих чувств и только один в ответе за них. Верно?       (Ей только совсем немного страшно, что её безумие никогда не закончится и она станет опасна.)       Как только эта мысль сформировалась и созрела для понимания, Эрза спустилась с табуретки, отставила её обратно к стенке, под полочки со всевозможными порошками, мазями, солью, запасными полотенцами, и вдохнула чуть увереннее, чем прежде. Теперь ей стало ясно, что она не появляется в его покоях, хотя за окном дождливый снег, пусть даже наступила глубокая ночь, когда всё кричит о том, что настало то самое время, чтобы схватить в тиски и крепко сжать, не отпускать никогда, даже спустя пять, десять, вечность после просрочки дозволенного времени — она не появляется не потому что внемлет его запрету, не потому что подчиняется судьбе, а потому что она боится. Она испытывает страх, как настоящий человек. Как самый настоящий человек, испытывает жуткий страх. Не за себя.       (что есть безумство? если оно неизбежно, его лучше возглавить)       Однако загадку с безумием она решила.       К двенадцатой, будто ознаменовавшей прошедший год, ночи, она готовилась, собирая всю волю в кулак. Словно голыми руками сгребала песчинки в песочные часы её времени, которого больше не было. Войдя в привычный полумрак, Эрза спиной оперлась о стену и медленно наклонила корпус, приветствуя Его Величество. Она не следила за взглядом Джерара, слишком была занята крепко-накрепко перетянутой шнуровкой корсета — она не желала больше видеть Атенаис и весь туалет готовила самостоятельно, и, конечно, перестаралась. Эрза хотела, чтобы он ей упивался, смотрел не отрываясь, пожирал взглядом, наконец, подошёл ближе, отбросил самообладание, как в том коридоре. Но он стоял поодаль, руки и тело его оставались в пугающем бездействии.       В самом деле, на секунду подумала Эрза, лучше бы позвал стражу или взял в руки меч.       Сперва она избавилась от обуви, встала босыми ногами на холодный пол и только тогда решилась поднять голову. Он смотрел на ней недоуменно, явно не спавший, мятый как старый пергамент. И такого же цвета играли блики от свеч на его бессердечном лице.       — У вас нет сердца, — сказала она, не задумываясь.       — У меня? — тенью повторил Джерар. — Как интересно слышать это от тебя.       — Да, может и так, — согласилась Эрза. Её больно кольнуло, но она встретила правду с открытым сердцем. — Но здесь каждый считает меня тираном, убийцей, тварью, и, знаете, с этим ничего не сделать. Но не я поцеловала вас, а вы — меня.       — Помнится, я запрещал тебе приходить сюда. Почему стража тебя впустила?       Он снова не слушал, запертый в пучине собственных мыслей. Она внимательно следила за тенью, пересекающей половину известковой маски, называемой лицо, на которую сегодня он успел нанести лишь штрихи безнадежной усталости.       — Потому что они трусы, — произнесла очевидное Эрза.       — Что ты им сказала? — нахмурился Джерар, пробегая взглядом по её одежде, словно в поисках чего-то. Босая, она была в плотном тяжелом плаще на коричневом шнурке, затянутом с такой силой, словно шейные кандалы. Он напрягся, представляю какое оружие можно спрятать за таким укрытием.       — Что у меня срочный донос с передовой, если они не впустят меня, их, вероятно, четвертуют.       — Сделаем вид, что донос с несуществующей передовой я получил, — не сводя строгих глаз с Эрзы, проговорил Джерар. Он выделял буквы в словах и без задних мыслей смотрел на дверь за её спиной, он не намекал, а просто говорил, но без всех этих слов, она услышала главное его желание: чтобы она убиралась поскорее.       — Что ж.       И она, перебирая ледяными ступнями, едва не скользя, бросилась к окну каким-то нечеловеческим рывком. Джерар среагировал мгновенно, но опаздывал за ней на долю секунды. На этот раз доля секунды могла стоить дороже вечности.       Упершись руками в мраморный свод окна, мокрый от тающего снега, она ловко оттолкнулась от пола и, вскочив на подоконник, резко выпрямилась навстречу слепящему потоку ветра. Лезвия снега били по щекам. Чувствуя, что опасно скользит над черной пропастью, испытывая яркую вспышку восторга и укол леденящего страха, она раскинула руки в разинутую пасть стихии, но в ту же секунду ощутила, как её до удушья крепко ухватили за талию и втянули в потрескивающее тепло покоев. Джерар тряс её, не отпуская, как тряпичную куклу, его ярость боролась с отчаянием и страхом. Эрза в миг поняла: он боялся. Она ощущала терпкий, стойкий запах страха, потому что боялась ничуть не меньше и понимала, наконец понимала, как никогда, но она не могла иначе и в другой раз сделала бы то же.       —Ты в своём уме? Что ты творишь? — развернув обмякшую Эрзу к себе, яростно кричал Джерар. Она смотрела на него, проглатывая слова, но была поражена его мертвенно бледным, посеревшим лицом. Что подумают стражники за дверями? Что они подумают? — Ты в своём уме, Эраз? Скажи мне, черт возьми, что ты такое устраиваешь? Зачем? Зачем, Эрза, скажи мне зачем! Зачем?       Она лишь покачала головой, смахивая слезы. Она не понимала, почему они текут, отзываясь на пронзающий тон его голоса. Эрза знала свою вину, знала, но она молчала. Ей нечего было сказать.       —Какая же ты всё-таки!.. Дура. — он выплюнул это с такой ненавистью, что всё внутри неё сжалось.       — Джерар, — позвала она тихо. Эхо отразилось такой бурей чувств, смятения и удивления, но потонуло в нежности её ладони. Прислушиваясь к сердцу, Эрза коснулась его щеки со всем трепетом, который мучил её сердце долгие дни и ночи, в грозы и невыносимую засуху. Он — единственная причина её вселенской тоски и несбыточного счастье. Она смотрела в его глаза и видела там такой ужас, какой хотела бы уничтожить.       Холод, единственный доступный холод сейчас исходил только из распахнутого настежь окна. Джерар пылал праведным костром гнева, лишь постепенно овладевая способностью мыслить рационально, и Эрза обняла его, пытаясь поймать тот самый миг, ради которого всё это устроила. Она замерла, обвив руками его шею, и выдохнула лишь тогда, когда он крепче прежнего обнял её в ответ. Он хотел высвободиться, но не нашел в себе сил после перенесенного коллапса.       Он понятия не имел, о чем она думала. Чего она добивалась. И она не знала, какие мысли сейчас роем одолевают его сознание. Но острым желанием, объединяющим их, было желание не покидать этих объятий.