Отблеск свеч

      Отведена ли им доля вечно томиться в омуте прошлого? Справедливо ли сохранять обет вечных мучений; смилуется ли судьба, стоит ли на неё уповать, покуда прежде она была бессердечна и жестока, бесконечно жестока изо-дня в день? Судьбы нет. Эрза знала это наверняка. Как нет предначертанного, нет предсказаний. Будущая дорога не более, чем результат прошлых падений и взлетов. За свои поступки ты отвечаешь сам и в таком непостижимом одиночестве, что до безумия страшно ошибиться. Кому было бы легко принять роковое решение, перечеркивающее надежду кровавыми чернилами? Поэтому, только поэтому, в столь сокровенный миг, созданный отнюдь не чувственным порывом, а аналитически выверенной цепочкой рассуждений, она, наконец, не только поймала его в свои объятья, но и прикоснулась к его сердцу.       Джерар остро нуждался в опьяняющем утешении. Он никак не мог быть готов к такому безрассудному и несвойственному ей ни в каком из обличений поступку. Она достаточно узнала его, чтобы рискнуть, но не чувствовала себя победителем. Они были едины, и оба были проигравшими посреди теплого, отливающего золотом, серебром, бархатом, готическим блеском мира меча и магии. Магии мертвой и обезвоженной.       Эрза выскользнула из крепкий объятий, пресекая слабое сопротивление. Он следил за ней, как раненный коршун за строптивой добычей, без ярости, бледный и осуждающе разочарованный. Если бы она дала повод, он бы снова схватил её, но на этот раз, на этот раз, кричали его глаза, он оставит это на потом. Разберется с этим... — он едва склонил голову, не моргая и будто не дыша — в другой раз, когда-нибудь обязательно, но не сейчас. Она отвела глаза и дернула за шнурок, освобождая себя от плаща. Ткань тяжело упала. В алом ворохе волос колдовал сквозняк. Джерар обошел её, словно препятствие, и захлопнул окно, прекращая беспредел ветра. Только сейчас он заметил, что пол усеян листами с черновиками, неоконченными записями, которыми он занимался до её прихода. Он ещё был слишком рассеян, чтобы думать о таком пустяке.       — Чего ты добиваешься? — спросил он угрюмо. Голос звучал хрипло и приглушенно.       — Я добиваюсь, — Эрза умолкла, собираясь с силами. — Разговора. В конце концов, я хочу ответа, — она говорила тихо, будто шелестел пергамент, и сжала в ладони струящуюся ткань черного платья на бретелях. Шелк обволакивал фигуру и расходился у самого пола, из тени выглядывала охваченная золотом кожа правой ноги. Тени ворошились вдоль стен, пересекали фризы, гобелены, колонны, отплясывая ритуальный танец, призывая к тайному знанию. — Если единственный способ, чтобы вы согласились выслушать меня, таков, то.. — она сделал полушаг навстречу, чуть склонив голову. — Извольте.       — Думаешь, я сейчас стану разговаривать с тобой? — повторяя за ней, Джерар склонил голову на другую сторону, не отводя пронизывающего, чуть безумного взгляда.       Такой взгляд был ей хорошо знаком. Каждый день безумие следило за ней с зеркальных поверхностей, отплясывало в отражении воды с демоническим хохотом. Эрза сделал ещё шаг. И ещё один. Она уже была ближе, чем позволял дворцовый этикет.       — Почему вы не приказали мне уйти прочь в тот день? — спросила Эрза, упираясь в него цепким взглядом. — Почему позволили эту игру? Почему заговорили со мной, почему подыгрывали каждую ночь, как будто я вам интересна? — Ещё один осторожный полушаг, перебивающий скорый ритм сердца. — Я знаю. Теперь я знаю.       Глаза Джерара лихорадочно блестели, он рвано усмехнулся, и на секунду, о да, она поймала эту секунду и запечатлела в своей памяти на вечность — на секунду отвел взгляд, увел его сквозь неё, куда-то во мрак теней собственного рассудка, а после проскользнул по ней с тенью неизвестного доселе чувства.       — Почему же?       — Потому что, — с удивлением он увидел на её губах тень улыбки — слепую звезду на фоне черного шелка. — Вы одинок. — улыбка погасла, и он непроизвольно, едва уловимо повел головой в отрицании. — Как и я, — добавила она и, рискуя всем, что имела когда-либо: и именем, и статусом, и должностью, и — вязкая и запретная мысль, — этим человеком, сделала последний, самый незначительный и одновременно значащий всё шаг, протягивая ему чудо что не дрожащую, бледную, холодную руку.       Джерар перевел взгляд на хорошо знакомую картину с умирающей воительницей. Гротескность происходящего не желала укладываться в пазл разума. У него разболелась голова, как ни болела уже много-много лет, ни до, ни, кажется, ни заболит после. Момент истины таял вместе с каплями воска. Отблеск свеч ронял темные слезы на спокойный поток несвязанных между собой мыслей и поступков. Он, конечно, хорошо помнил, что произошло несколько минут назад, но это было так стремительно и рвано, что казалось только прерывистым сном. Ему снились такие сны прежде, мутили разум, выдергивали посреди ночи с криком ужаса, вынуждая зажигать свечи, распахивать окна и не спать до самого утра, содрогаясь от одной только мысли снова оказаться в липкой темноте, и он взял её протянутую руку, пытаясь разъединить кошмар и реальность.       Эрзе, охваченной незнакомым оцепенением, хватило бы даже взгляда, и она ни медля ни секунды, прильнула к нему и, не встретив сопротивления, коснулась прохладными губами основания шеи. Он вздрогнул как от удара и неожиданно мягко отвёл её сжавшийся корпус. Глаза его были затуманены.       — Прекрати, — сказал он глухо. — Возможно я позволил тебе что-то возомнить. Но между нами ничего...       Эрза, не слыша и не слушая, потянулась вперёд и с силой прижалась приоткрытыми губами к его шершавым, вцепившись в плечи, как умирающий от жажды в кувшин с водой. Она была готова поклясться, что воздух заполнился таким напряжением, что сердце в ужасе замерло. Зловеще погасли свечи, заглохли капли дождя, прекратили бег вездесущие каминные часы, все остекленело и омертвело в напряженном безмолвии ожидания. Они — пара теней, пара призраков, пара невидимых чернил на стертом пергаменте, и, проникаясь этим замысловатым знанием, он привлек ей к себе в ореоле золота, в обрамлении тьмы углубляя горький поцелуй.       Он целовал, забывшись. Забылась и она.       (опуская неизбежный вопрос, как жить дальше.)       Когда его губы ответили, Эрза задрожала: она чувствовала ответную, точно такую же дрожь — в поцелуе растворялись слезы и тоска, неразделенное горе и пустота. Пустота исчезала, заполнялась лихой волной щекотящего, головокружительного чувства легкости, на уголке губ застыл терпкий привкус обманчивого счастья. Оно исчезнет, оно пропадет, но сейчас оно объединяет их, и нет ни одной причины вступать с ним спор. Джерар скользит разгоряченной ладонью между шелком и кожей, горячо дышит в мягкие алые губы и целует. Он уже не помнит горькой боли, он не чувствует утомления, он не помнит тусклых промозглых ночей в одиночестве, не помнит кто он и какими путами, что здесь, что там судьба обвязывает его шею, будто виселичная веревка. Он не помнит, но он опустошен и вооружен.       Эрза не успела опомниться, как Джерар, увлекая её в жестокий, похожий на сражение, поцелуй, прижал её к шторе, обтягивающей колонну. Бархатная ткань щекотала шею. Тяжело и часто дыша она слезящимися и трепещущими глазами смотрела на его плотно замкнутые веки. Одно сердце — чьё не разобрать, подстраивалось под второе, в унисон уничтоженному сопротивлению. Он дышал прерывисто и беспокойно, как после изнурительного боя, упиваясь победой, ещё непрочувствованной и неосознанной. Эрза гладила отчего-то соленую кожу его шеи, едва царапала плечи и вскоре осознала, что лямки её платья скатились по плечам, а её тело прижимается к его исступленному через ткань свободной атласной рубашки. Он необычайно нежно, слишком нежно, провёл рукой вдоль её спины и губами обвел острые ключицы. Каждое прикосновение таяло под кожей оттенками сияюще-багрового и ослепительно-янтарного.       Каждый миг этой ночи казался Эрзе зыбким и хрупким, неверный вдох — и все исчезнет, прекратится, словно колдовской морок. Но как только Джерар оторвался от её губ и заглянул в глаза, она увидела в них что-то настоящее. Он смотрел, возможно, впервые, как живой и обезоруженный человек, и столько потерянности, невысказанной злости, грубой печали, откровенной мольбы рассыпалось дождевыми каплями в этих больших, испещренных темными кругами — следов усталости, недосыпа, переживаний — глазах. И только сейчас, встречая и понимая этот взгляд, Эрза точно знала, что он —пожалуй, единственный настоящий за всю её до селе бессмысленную жизнь. Она не могла знать его мыслей, но догадывалась о борьбе, творящейся в сердце, биение которого слышала сквозь шумный шорох дождя. Биение было таким шумным и скорым, что отдавалось в её груди тревожным гулом. Казалось, соприкосновение взглядом прервать невозможно и неправильно. Словно все так, как и должно быть, а дальше только темная неизвестность, пугающая до дрожи. Джерар внезапно уронил голову ей на плечо, прижавшись холодным лбом к горячей гладкой коже в каком-то слепом отчаянии, и этот жест так растрогал Эрза, что её глаза увлажнились, сердце сжалось и она поцеловала его в макушку. Теплый отблеск свеч мягко оттенял союз застывших тел.       Кто бы мог подумать, что Эрза Найтуолкер когда-нибудь вообразит, что она, какая стала, и он, какой был, смогли бы стать замечательной картиной, олицетворяющей горькую смесь безнадежности и счастья, которые когда-то посчитала бы выдумкой больного разума.       Иллюзия разрушил размеренный стук костяшки пальцев по дереву. Приглушенный звук вошел в комнату незваным гостем, и вывел их из дремотного оцепенения. Должно быть, стучал стражник, более смелый — Вереск, Эрза хорошо помнила, сколько сомнений стоило тому пропустить её в покои короля этой ночью, не смотря на прямой приказ об обратном. Второго она даже не помнила, он был из тех теней, которые прятались по углам, как только слышали эхо её шагов в конце галереи замка. Джерар едва повернул голову в строну двери и с удивлением отпрянул. Эрза выпустила его с таким нежеланием, что сама была застигнута врасплох. Жестокость этого вмешательства казалась кощунственной. Она готова была разорвать этого стражника за то, что он натворил, сам того не зная. Миг был потерян, она ощущала это каждой клеточкой тела. Взгляд Джерара, когда он вновь посмотрел на неё, был полон укора, и, как и прежде, сокрыт от чужого понимания.       — Ваше Величество, — раздался хриплый голос Вереска, полный неуверенности, но выдающий беспокойство. — Мы слышали шум... Разрешите войти?       — Всё в порядке, — спокойно ответил Джерар. — Но как только ночь закончится, вы больше не имеете отношение к личной страже. Добро пожаловать в регулярный отряд.       Это было своего рода понижение. Эрза без труда поняла, что пощечина предназначена ей.       Джерар подошел к книжному шкафу, засучив рукава с очерком кружева по бокам, и, к изумлению Эрзы, извлек из дверцы с фреской филина алмазную темную бутылку, закупоренную пробкой. Рубиновая жидкость угадывалась в каждой кристальной соте, она не была полной. Ловким движением откупорив бутылку, Джерар достал с полки повыше две винных кубка, очевидно глубоко старинных и безгранично ценных. Прямо на письменном столе, не проронив ни капли, ни слова, он наполовину наполнил оба кубка и подал один Эрзе. Она более не владела его мыслями, и приняла бокал скорее машинально, не зная что ожидать в следующую секунду. Растерянность, верно, отражалась на её лице, но она не могла отделаться он беспокойных, хаотичных предположений, что он намерен предпринять теперь. Он был опасен своей непредсказуемостью.       — Это хорошее вино, — сказал Джерар, заметив, что Эрза колеблется.       — За что мы пьём? — спросила она с подозрением. Чувство беспокойства неумолимо нарастало. — Я претендую на ваше одиночество, помните?       — Повод есть, — задумчиво произнес Джерар. — За то, что было, и за то, что будет, — добавил он затем. Эрзе его слова показались странными, но она не могла довериться себе сейчас, когда была сбита с толку. — Оно не отравлено, — заметил он с усмешкой и сделал большой глоток.       — Может, мы омываем мою скорую казнь, — озвучила Эрза свои мысли и сделала глоток куда более существенный. Вино было холодным, вкусным и отдавало чем-то пряно-сладким.       Джерар приподнял бровь и сделал неоднозначный жест рукой в сторону окна, за которым волновалась стихия, как и волновалась Эрза под этим пронзительным взглядом. Он был разительно другим, совершенно спокойным, уравновешенным, холодным.       — Разве я похож на тирана? Понимаю, ты считаешь меня бессердечным. Но даже такой бессердечный человек, как я, не стал бы отдавать приказ о казни той, кого сам некоторое время назад целовал, — заверил он и пригубил вино.       — Конечно, нет, — ответила она, потупив взгляд.       Все оставшееся время, на этот раз ограниченное количеством вина, они провели в молчаливом обмене взглядами. Впрочем, вскоре Джерар в задумчивости отошел к окну, и Эрза осталась со своими мыслями. Вино то ли не пьянило, то ли не могло пьянить ещё больше. Пряность щекотала небо, губы и щеки горели — только пришло осознание, сколь обжигающими были прикосновения. Всё перепуталось, казалось, настал поворотный момент, но время утекало, кубки пустели и остывала надежда, сменяясь былым предчувствием неотвратимого.       Небо стало светлее на тон, дождь теперь походил на комья снега. Рассвет ещё не занимался, но ещё полчаса, час — и его время придет. Джерар обернулся, пустой кубок стоял на подоконнике. Капля крови, Эрзе почудилось, что это кровь, стекала по ножке с крошкой изумрудов. Она почувствовала, как изумруды царапают её пальца, так сильно она сжала свой кубок.       — Скажи, Эрза, когда отдан королевский приказ, что нужно с ним делать? — спросил Джерар, мягко забирая пустой кубок из её рук.       — Исполнять. — Она взглянула на свою ладонь и увидела короткую царапину.       — Любой?       — Любой, — ответила Эрза, опустив глаза. — Выше Величество, сегодня я.. — повисло холодное молчание, пока она не нашла слов, чтобы продолжить: — У меня нет оправдания, но я должна была это сделать. Но больше это не повторится. Я никогда не ослушивалась приказа прежде. Вы знаете, что я предана вам. От всего сердца.       Джерар внимательно выслушал её и кивнул, предлагая руку. Нахмурившись, она вложила в неё свою, и он довел её до двери. Сдавленное чувство сжимало Эрзу изнутри.       — Доброй ночи, — он приподнял уголки губ в винном полумесяце, на мгновение сильнее сжал её ладонь и выпустил. Рука безвольно прижалась к телу, как раненое крыло.       — Доброй ночи. — Повторила Эрза бесцветными губами, механически развернулась и коснулась дверной ручки.       — Подожди.       Она обернулась мгновенно, душа зашлась, как в битве не на жизнь, а на смерть. Но Джерар лишь поднял с пола её мантию и накинул на плечи, плотно, как и было прежде, затянув шнурки ловким движением пальцев. Эрза туманно думала о том, сколько раз за сегодня её сердце могло остановиться, и пришла к выводу, что это не имеет значения. Возможно, сегодня, пойдя на поводу своих амбиций, она смогла коснуться частицы его души и что-то изменить. Противоречивые чувства делали её усталость бесконечной, хотелось забыться сном. Джерар проводил её долгим задумчивым взглядом, занятый своими думами.       (Волнение обратилось в надежду. Ночь обращалась в утро.)       Эрза уснула мгновенно, не успев раздеться. Джерар не мог уснуть всю ночь.