"Если хочешь рассмешить Бога"...

      POV Катя Пушкарева…       Убить меня мало! Ну, что я за дура такая, что за идиотка? Из-за меня мы снова вляпались в историю. Мы все, и Андрюша тоже. Ведь твердила же себе, твердила, что эмоции свои нужно сдерживать, и не сдержалась. Если бы проходил чемпионат мира на звание идиотки, то первое место мне было бы там обеспечено. Просто все очень неожиданно получилось…       Позвонил Полянский, предложил прекрасную сделку. Мы якобы заказываем у него на два оверлока для трикотажа и на двадцать швейных прямострочных машин больше. Что мы с этого имеем? Один оверлок и две машины в подарок от его лизинговой компании, плюс три процента скидки на все оборудование. А это не так мало, не две копейки в базарный день. Это еще три единицы пошивочных мест задаром, и сто двадцать тысяч евриков — скидка от всей сделки. Худо ли? Что с этого имеет Герман Генрихович? Одну вместо трех растаможек, одну загрузку и одну разгрузку, а главное в три раза меньше возни и головной боли, и экономию в те же сто двадцать тысяч. Экономию нам — отсутствие головной боли ему. Нам даже оплачивать допзаказ не нужно, все уже оплачено. Нам просто нужно быть честными и отдать чужое, когда за ним приедут.       Решение нужно было принимать мгновенно, я не успевала даже Роману позвонить посоветоваться. Вот честное слово, понятия не имею что это за машины такие и оверлоки, но если нам это дают, а не берут, да еще и приплачивают, то мой экономический мозг орет мне единственно возможную команду: — Забирай! Не нужно будет — продадим!       В общем я с головой ушла в оформление заказа и вообще во всю эту сделку, позвонила Полянскому, доложила, что все оформлено, пусть проверит факс. Положила трубку, подняла глаза и обомлела. На меня улыбаясь смотрел Андрей…       Конечно же, я бросилась ему на шею! От неожиданности, честное слово. А делать этого было нельзя, мы снова вляпались в историю, да еще в какую…

***

      POV Андрей Жданов.       Пора приводить мысли в порядок. Что-то происходит, что-то очень глубокое и тревожное, но не без трепета, и я не могу понять что это. Попробую обо всем по-порядку, вдруг удастся понять самому.       Когда я проснулся, Катеньки уже не было, она снова исчезла, и снова, даже не оставив мне своих координат. Пора было разбираться с этой загадкой. Тоже мне Золушка, под утро карета превращается в тыкву, что ли?       Меня такая ситуация напрягает. Да, мне с ней хорошо, очень хорошо, великолепно даже, ни с кем так не было. Но я не привык зависеть от чужих капризов. Что я ей, мальчик по вызову, что ли? Захотела — пришла, захотела — исчезла. Появляется, когда ей захочется мужика и испаряется, когда надобность отпадает.       Если она еще хоть раз возникнет на горизонте, я вначале все выясню, а потом еще подумаю, продолжать мне эти отношения, или послать ее подальше. Ага, подальше… Жданов, прекрати себе врать! Это утопия, ты не сможешь послать ее подальше, уж слишком тебе с ней хорошо. И тебя бесит, что козыри в ее рукаве. Тебя бесит, что ты не владеешь ситуацией. И ты бы предпочел, чтобы она больше никогда не появлялась на твоем горизонте, потому что боишься вляпаться по-крупному. Вот и вся правда!       Зато когда я пришел в офис, там была моя Катюша. Я за­ехал в «Зи­малет­то» перед отлетом в Германию, что­бы дать ей пос­ледние ука­зания и поп­ро­щать­ся с ней. Губы ее были вспухшими, неужели и у нее была бурная ночь? А вот глаза… такими родными и грустными, что хотелось ее обнять, погладить по голове и утешить.       — Ну что, Ка­тюша, по­желай­те мне уда­чи!       — Уда­чи вам, Ан­дрей Пав­ло­вич.       — А что это мы за­хан­дри­ли? Не сметь хан­дрить! И не сметь ни­кого бо­ять­ся. Ес­ли что, зво­ните мне или зо­вите Ро­мана, он мне за вас го­ловой от­ве­ча­ет. И Ки­ру не сметь бо­ять­ся. Пос­ле то­го, что мы сде­лали, она и на пу­шеч­ный выс­трел к вам не по­дой­дет. Ну, Ка­тюша, вы что?       Она по­пыта­лась сдер­жать сле­зы, я видел, как ей хочется заплакать, прекрасно видел, и я все понял. И то, почему она выдергивала руку, и то, почему шарахалась от меня, и даже то, почему ей так хочется плакать.       И я сбежал. Трусливо и поспешно, побоявшись даже руку пожать ей на прощание. Каким же я был идиотом, думая, что девочка меня боится или я ей неприятен. Да не меня она страшится, Катюша боится себя, вернее… своей ко мне любви. Эта маленькая преданная несимпатичная девочка до самозабвения меня любит. И понимает, что я не отвечу на ее любовь, и опасается, что может себя выдать, и тогда ей придется уйти из «Зималетто».       Ошарашенный своим открытием, и по дороге в аэропорт, и во время полета, и уже в Германии по дороге в гостиницу я все думал и думал о Катюше. Даже ночное приключение вылетело у меня из головы. Все мысли собою заполнила Катенька. То есть не Катенька, а Катюша. Была ли мне неприятна ее любовь? Нет, нет и нет. Я где-то даже гордился тем, что, из всех окружающих ее мужчин, она отдала предпочтение мне. Я даже начал понимать того же Гюнтора, когда он мне сказал, что был бы счастлив, если бы такая женщина, как Катюша, согласилась стать его женой. Есть в ней что-то очень милое и трогательное, ее хочется защищать. А еще у нее необыкновенно чистая, очень ранимая душа и при этом стальной стержень внутри.       Она удивительная, Катя моя. Но! Есть одно большое «но»!       Когда я увидел Гюнтора воочию, я был шокирован, честно! Я думал, что это какой-нибудь старик, или инвалид, или, в крайнем случае, малосимпатичный тип. Но передо мной был молодой двухметровый атлет, внешне чем-то похожий на Брэда Питта. И это он готов жениться на моей Катьке? Не может быть! Да он только моргнет, как стая первых красавиц Европы будет лежать у его ног. Мне до него, как Катюше до Катеньки!       Но никакой ошибки не было! Этот «Бред Питт», все уши мне прожужжал, что мне повезло, что он влюблен и так далее. Он придумывал малейшие предлоги, чтобы я звонил в Москву и консультировался с Катюхой, и каждый раз вырывал у меня трубку и пытался поговорить с ней сам.       Переговоры прошли замечательно, мы вполне могли бы улететь назад в тот же день, тем более, что я вспомнил о припухших Катюшиных губах, но закапризничал Милко. Он хотел самолично отобрать ткани для коллекции и мы договорились назавтра посетить склады «Westfalenstoffe AG».       Очень смешно было наблюдать за Вукановичем, ах, как он строил глазки Гюнтору, как заигрывал с ним, это надо было видеть. Очень хотелось сказать ему, мол, надеяться тебе, дорогой, не на что, мол, Гюнтор запал на нашу Пушкареву. Представляю, как перекосило бы Милко, но я промолчал, иначе маэстро и вовсе затерроризировал бы Катюху.       Как это ни странно, но я скучал по Кате, я очень по ней скучал, мне было неспокойно от того, что ее не было рядом. Я так привык, что мне всегда есть на кого опереться, что появилось ощущение словно я калека с отнятым костылем. И я звонил ей. По делу и не по делу, по нескольку раз в день.       А в самолете на Москву я вдруг понял, что если бы мне пришлось выбирать между Катями, я не смог бы без Катюши, не без Катеньки, потому что Катюха — родная. Придет же такая хрень в голову… Как будто меня кто-то спросит об этом… Смешно.       Из Аэропорта Милко сразу поехал к своему Рональду, за утешением от несчастной любви, а я рванул в «Зималетто», вроде и на работу, а все-таки домой. Виктория сидела на своем рабочем месте в прострации. Увидев меня, а в моем лице и публику, она разрыдалась.       — Андрей, — трагически заломила она руки, — если бы ты знал, что мне пришлось пережить! Эта Пушкарева объявила мне два выговора и дважды меня оштрафовала. А у меня и так нет де…       — Викуся, ты лучше Кире Юрьевне пожалуйся, она быстрее тебя поймет. Потому что я считаю, что если Екатерина Валерьевна и пошла на крайние меры, то значит у нее были на то свои причины.       Я отодвинул Клочкову в сторону и открыл дверь в свой кабинет…