Frau Schneider und ihre Maenner

Фрау Шнайдер неизменно ходит в одно и то же кафе каждый день. У них вкусные десерты, а к сладкому она неравнодушна. Анна, близкая подруга и помощник режиссера, недоумевает всякий раз: как только Фрау Шнайдер, поглощая булочки и пирожные в неконтролируемых количествах, всегда остается такой же стройной. - Ты ведьма, не иначе, - с завистью бросает она всякий раз, когда Фрау вооружается ложечкой и с довольной улыбкой неторопливо начинает разделываться с десертом. За соседним столиком сидят подростки и, уставившись в экран смартфона, смотрят видео клип, глумливо хихикая. - Schnaps im Kopf du holde Braut, Steck Bratwurst in dein Sauerkraut!... – рычит низкий мужской голос из динамика, и до Фрау не сразу доходит иносказательно пошлый смысл этой фразы. Нахмурившись, она поворачивает лицо на звук и несколько секунд наблюдает за подростками, вслушивается в текст песни, совершенно позабыв про меню. Потом поворачивается к соседке и шепчет возмущенным голосом: - Ты слышала? Это же кошмар какой-то!.. И это сейчас называют музыкой?... Искусством? Анна равнодушно пожимает плечами: - Это же Rammstein. Они еще не такое придумывают, показывают и поют. У меня дочка ходила на их концерт – знала бы я, что они там вытворяют, ни за что бы ее туда не пустила. Фрау поджимает тонкие губы и сокрушенно качает головой: времена сейчас другие, искусство тоже меняется, а до классицизма уже далеко как до Луны. Анна начинает рассказывать очередную сплетню про Бихача, но Фрау слышит ее уже не так отчетливо. На этот раз ее вниманием завладела мужская компания за столиком напротив. Вернее, не компания, а мужчина, который жестикулирует и смеется громче всех. - Шнайдер, слушай, я пойду, - Анна озадаченно смотрит на сообщение в телефоне, - я Бихачу срочно потребовалась именно в обеденный перерыв, будь он неладен. Фрау рассеянно кивает, не отводя взгляд от брюнета. - Да-да, увидимся еще сегодня, пока…. - Tschüss! – Анна торопливо чмокает ее в щеку и убегает. А у него интересное лицо. Чуть вздернутый крупный нос, шипастые вихры на голове и громкий хриплый голос. Дерзость сквозит во всем, что он делает, как сидит и как разговаривает. Тонкие черные брови и светлые глаза под низкими надбровными дугами. Он хорошо сложен и чуть моложе самой фрау. Он определенно «плохиш» - а такие мужчины парадоксально всегда нравились ей. - Рихард, да завали уже!.. – кричит один из его собеседников, и компания разражается громким хохотом. «Рихард... Его зовут Рихард. Такой же колючий, жесткий и рваный – как его имя. Рихард. Такое имя не хочется перекатывать языком по рту – оно горькое, острое, губы немеют, в горле встает ком. Рррррриииииххххааааррррд. В этом имени многое: начинается оно со звериного рычания, затем следует эротичный выдох: ххххххааааааа!... И снова рык. Неистовый и нетерпеливый. Готовый причинять боль и ее причиняющий. Наверняка так и есть». Женщина редко ошибалась в своих первых впечатлениях. У Фрау была отличная интуиция. И интуиция ей подсказывала, что знакомство с этим человеком могло принести ей огромное количество эмоций…. «Надо потом подойти к их столу и попросить сахару» - думает коварная Фрау Шнайдер, пряча сахарницу со своего столика под скатерть на соседний стул.

***

Ее рот наполнен, там хозяйничает его язык. Властно, рвано исследует, пульсирует внутри, ее рот наполняется их общей слюной и его табачной горечью. Он вжимает ее в себя, хочет подчинить, измять, использовать – потому что ему можно, сейчас он ее хозяин, ее самец. Руки-руки-руки. Кажется, его руки везде: на стройных бедрах, жестких ягодицах, шарят по спине, впиваются в затылок, волосы, прижимают к себе, ощупывают, пробуют. Он целует не губами, он делает это ртом: он пробует ее на вкус, потому что его познание начинается с языка, с укуса. С темной репродукции картины Иеронима Босха удивленно поглядывают и блаженные, и проклятые. Быть проклятым чтобы испытать такое же блаженство – почему бы нет? Он не стал дожидаться спальни, приличия ни к чему. Подхватывает ее под зад и легко сажает тут же - на старенький комод в прихожей. С ног валятся босоножки и с глухим стуком падают по обе стороны на потертый паркет – ровно на такой же ширине, на какой разведены ноги фрау. Сегодня она не стала надевать колготки. В Берлине чудовищно, аномально жарко – и женщина посчитала колготки абсолютно ненужным аксессуаром. Более того, орудием пыток в некоторой степени. Он рывком распахивает ее светлый льняной пиджачок, затем белую блузку - и маленькие пуговицы с треском брызжут во все стороны. Теперь в прихожей пахнет телом. Женским – сладковатый запах с тонкой ноткой летнего пота. Быстро стягивает через голову футболку и к ее запаху примешивается его собственный: горьковато-дымный, терпкий, солоноватый. У Фрау аккуратная, еще почти девичья грудь – небольшие соски, венчающие ровные чашки плоти, напряжены и смотрят в разные стороны. Рихард набрасывается на ее грудь как зверь – и с урчанием терзает, мнет пальцами мягкое податливое тело, ест и сосет – как голодный ребенок. Рывком сдернув с нее рукава, он раздраженно бросает ненужные тряпки куда-то в темноту коридора, задирает юбку почти до уровня живота и торопливо шарит руками по бедрам, прижимая ее пульсирующую промежность к своей. Внизу живота начинает сладко тянуть – все ее естество изнывает от необходимости быть заполненным, растянутым, быть чьим-то. Они вжимаются друг в друга, и, казалось бы, ее тело больше не контролирует себя. Просыпается ОНА. Самка. Особь, единственной целью которой является спариться с самцом своего вида. Громко, грязно, бесстыдно, с криком и стонами, царапинами и воем. Он видит и чувствует перемены в ней на уровне запаха – со свистом втягивает в себя воздух и делает пробный толчок. Фрау одаривает его улыбкой и легким стоном: «Все правильно. Все так и должно быть». Рихард смотрит на нее в полумраке: у девушки блестят глаза, на лице лихорадочный румянец, покусанные губы наливаются пурпуром – она невероятно красива сейчас, и она сейчас – не она. Она намного моложе, живее и светится изнутри – совсем не та рослая женщина из кафе, «мамочка» которая совсем не в его вкусе. Та, что у него в руках, другая – податливая, гибкая, горячая и бесстыдная, развратная и такая желанная сейчас. «Быстрее, быстрее, пока это все здесь, между нами! Не упусти! Не упусти ее!!» - кричит внутри его головы, но Фрау начинает движение первая. Она откидывается назад на руки, обвивает его ногами, прижимается к его брюкам – туда, где уже болью пульсирует член, и трется, трется своими атласными взмокшими трусиками, постанывает и работает бедрами и тазом так, что Рихард думает, что до главного может не дотерпеть. Он замирает, зажмуривается, трется лицом о ее ключицы, грудь, шею. Раздается хриплый гортанный стон. Ее стон. И это служит сигналом для него. Запустив руки под ее ягодицы, Рихард снимает с нее трусики и накрывает ее разгоряченное лоно рукой. Он чувствует под пальцами пульсацию крови, все там ждет, жаждет его – влага сочится из нее, он омывает в ней пальцы и легко вводит в нее один. Фрау ахает и замирает, движения больше нет. - Ты послушная девочка, да дорогая? Очень плохая, но очень послушная?... – шепчет Рихард и с удовлетворением наблюдает легкую морщинку между ее бровей. - Дааааааа, - протяжно стонет она. Палец неторопливо двигается внутри, исследует чуть ребристые стенки, растягивает ее по окружности. - Тебе хорошо, моя девочка?.. – с улыбкой наблюдает за ней Рихард. Фрау слышит его голос откуда-то издалека, он где-то здесь, в этой тягучей мучительной сказке, она разводит бедра еще шире – ей хочется, ей нужно, чтобы он вошел в нее весь. Заполнил, сделал больно и хорошо одновременно. Мазнув по линии подбородка и скуле пальцами, он прижимает кисть к ее губам: - Возьми, - палец проскальзывает в покорный горячий рот. - Я не слышу тебя, моя дорогая, тебе хорошо? - Мммм, - отвечает она не размыкая тонких губ, исследуя его палец языком. Его палец сейчас – это часть его члена. Она знает это и старается сделать все и-де-аль-но. Она сейчас выглядит невероятно развратно. И ему безумно нравится такая картина. Даже лучше Босха, что пялится на него из-за ее левого плеча. То, что он рисует сейчас сам, лучше, монументальней, живее. Это классика. Рихард наносит мазок за мазком: он добавляет второй палец внизу, погружает кисть настолько глубоко, насколько можно. Его верхняя кисть вибрирует в унисон с ее горлом – она стонет, не размыкая губ. Отзывается на него всем телом, снова начиная призывно двигать бедрами, желая достичь пика скорее, потому что сил терпеть уже нет. - Неет, моя девочка, слишком быстро, слишком нечестно, - он отстраняется и вынимает пальцы. Фрау чувствует пустоту и холодок. Открывает глаза и смотрит на него расфокусированными глазами, грудь тяжело вздымается, над верхней губой застыла капелька пота. Рывком сдергивает ее с комода и разворачивает к себе задом, нагибает, тяжело надавив на спину. Слышится визг молнии и… Да! Это то, что она хотела – вот так, по-животному, глубоко и резко, чтобы тупая ноющая боль внутри живота начала разливаться теплотой по всему телу, чтобы перед глазами плыли белые пятна, синхронные с толчками внутри нее. Фрау рычит, он вторит ей. Она чувствует руки на своей груди, чувствует его горячие бедра, шлепающие ее по ягодицам, ей нравится ритмичный хлюпающий звук, нравится свой запах там– терпкий, мускусный, сладковатый. Каждый сантиметр плоти, входящей в нее – она чувствует каждый его сантиметр, гладкую головку и врывающийся в нее ствол. «Где я? Кто я? Я – не я!»

***

- Девушка! Девушка! – кто-то легко трогает ее за плечо. Она вздрагивает, солнечный свет слепит глаза. Перед Фрау стоит совсем молоденький мальчик-официант. Берлин вокруг шумит. - Фрау, простите, что напугал.. Вы определились, заказывать что-нибудь будете? – услужливо улыбается он. Фрау Шнайдер рассеянно моргает, и долго-долго с недоумением смотрит на мальчика, потом на разложенное перед ней меню... Дыхание сбилось. Наконец тыкает наманикюренным пальчиком в первый попавшийся десерт. - О! отличный выбор – классический яблочный штрудель! – радостно восклицает официант и уносится с криком «сию минуту!» Мимо с гудением проносятся машины. Фрау задумчиво облизывает чайную ложечку и смотрит на опустевший столик шумных балагуров. В атласных трусиках мокро и одиноко.