Frau Schneider und ihre Maenner

Осень в этом году отличалась возмутительной пунктуальностью. Когда первого сентября фрау Шнайдер открыла глаза и прислушалась, то сразу поняла: пришла осень. В комнате царила невнятная утренняя серость, а стекла царапал шуршащий по ту сторону окон дождь. Вставать категорически расхотелось. — Еще пять минуточек, — пообещала она сама себе, повернулась на другой бок и обняла лежащую рядом пустую подушку. Как это водится, по негласным законам утреннего временного континуума, пять минут чудесным образом превратились во все тридцать. Спустя полчаса фрау стояла у окна с кружкой горячего кофе в руках и пыталась найти хоть одну мало-мальски значимую причину выйти на улицу. — И почему сегодня не воскресенье, а? — она обратилась с вопросом к крутящемуся у ног дымчатому котенку, затем, поставив кружку на подоконник, подхватила малыша на руки и поднесла к лицу: — Ну что, моя дорогая Элизе?.. Ты бы на моем месте пошла сегодня на работу? — котенок несколько секунд укоризненно смотрел в светлые глаза хозяйки, затем отвел взгляд. Фрау Шнайдер истолковала этот жест как недоуменное «Ты что? Разумеется, нет!» и удовлетворенно кивнула. — А мне вот придется, дорогая моя. Мне придется… — фрау поджала губы и отправилась в спальню — выбирать подходящий по погоде наряд. Уже у порога женщина поняла, что красные, глянцево поблескивающие резиновые сапожки на каблучке будут очень даже кстати, пусть она и будет выглядеть в них нелепо — с ее зеленым зонтом, совершенно не гармонирующим по цвету. — Зато ноги будут в тепле, — хмыкнула практичная фрау Шнайдер и, втиснувшись в сапожки, чиркнула молниями. Теперь ее высокая фигура, петляющая между луж, напоминала весело подпрыгивающий на ходу светофор.

***

На улице и правда было промозгло и неожиданно пахло глубокой осенью. Еще вчера фрау Шнайдер и Анна так приятно прошлись вечером после работы, наслаждаясь последними затухающими летними лучами и сухим теплом, исходившим от тротуаров по вечерам. А сегодня?.. Фрау сморщилась и чихнула: влага, витающая в воздухе, щедро покрывала лицо, заставляла непослушные волосы кудрявиться еще пуще, вопреки желанию их хозяйки, добавляла зябкости. Подошедший почти сразу же автобус, к удивлению женщины, был практически пуст. Нахохлившиеся словно мокрые воробьи, немногочисленные пассажиры сливались с серым нутром автобуса, были частью его интерьера, поэтому ее яркие сапожки и светлый плащ в скучном царстве серого цвета стали атомным взрывом неуместности: некоторые женщины наградили фрау Шнайдер неприязненными взглядами: вырядилась, мол, нашла время. Фрау решила постоять: ехать было недалеко, а мокрый изумрудный зонтик-трость послужил бы дополнительным неудобством. Женщина протерла маленькое запотевшее окошко прямо перед своим лицом и стала разглядывать улицу. Автобус не спеша тронулся, печально зашипев закрывающимися дверьми. Она не сразу поняла, что за ней наблюдают, и тем более — что ее фотографируют. Специфичный стрекот, раздавшийся где-то в непосредственной близости от нее, привлек внимание лишь после того, как повторился. Фрау завертела головой. Взгляд ее встретился с равнодушным глазком объектива полупрофессиональной камеры: прямо перед ней, удобно расположившись на широком заднем сиденье автобуса, сидел среднего роста мужчина и, ничуть не стесняясь, держал камеру на вытянутых руках на уровне груди. Оторопевшая от такой наглости фрау, вперилась взглядом в лицо мужчины, затем стала пристально его разглядывать: модная молодежная шапочка-бини черного цвета и объемный шарф, намотанный поверх короткой кожаной курточки, черные джинсы, небрежно заправленные в высокие сапоги. Мужчина не обращал на женщину ни малейшего внимания: видимо, он начал просматривать отснятый материал, и ничто в бренном мире его больше не интересовало. Фрау Шнайдер возмущенно кашлянула. Наглец моментально поднял голову и… улыбнулся во все тридцать два зуба: фрау опешила. Мало того, что этот извращенец фотографирует женщин в общественном транспорте не спросив даже устного разрешения, так еще и не скрывается. Какая наглость! Гневные слова застревают в горле, когда незнакомец вспархивает с места и, моментально оказавшись около нее, протягивает ладонь в приветственном открытом жесте: — Вы как яркое пятно в сегодняшней серости, фрау. Я был обязан вас поймать, — говорит он вместо приветствия, и фрау извиняет его сразу же и бесповоротно. Теплое приятное облако безопасности и уюта словно исходит от его простой искренней улыбки, лукавого, с бесовщинкой взгляда глаз, которые, как окажется потом, совершенно непонятного цвета: от зеленого до карего в разном освещении. Пауль. Пауль Ландерс.

***

Пауль — это прежде всего утро. Начало дня, чистый лист, когда ты пребываешь в блаженной нерешительности — чему посвятить день приходящий?.. Раннее, с едва пробивающимся сквозь рыжую листву солнцем. Пауль — это мягкая осень, неизменно радостная, уютная и теплая. Пауль пьет кофе только с молоком, без него — слишком крепко, а кофе должен быть вкусным, мягким. Как сам Пауль. Удивительно, как много нового можно открыть в себе только после того, как знакомишься с кем-то еще. И этот, другой — он помогает тебе найти что-то, что ты в своем характере раньше не замечал. Да что говорить — что-то, о чем ты и подозревать не могла. Пауль — сама нелогичность и спонтанность, ровно настолько, насколько нелогичность и спонтанность может быть присуща немцу. Он рассеивает атмосферу легкого безумия и нелогичности вокруг и… Фрау Шнайдер терпеть не могла парки аттракционов — и вот, она здесь. Пауль, это все Пауль. Колесо обозрения несет их вверх, легкая кабина покачивается на теплом ветру — бабье лето снова вступило в свои права, как всегда, в начале сентября. Фрау щурится на брызжущее сквозь стекло солнце и улыбается: себе, Паулю и всему миру. — У тебя волосы удивительного оттенка — с янтарной искрой, — говорит он, пристраивая камеру на уровне ее лица, — еще чуть-чуть и ты была бы рыженькая. Мне нравятся рыженькие. Он на секунду отрывается от видоискателя камеры, улыбается этой своей неповторимо легкой, заразительной улыбкой, подмигивает и щелкает затвором. Весь их роман пропитан этим быстрым, легким и подталкивающим звуком. Волшебством запечатленных, пойманных в портретах душ. Самые лучшие портреты и фотографии фрау Шнайдер были сделаны той осенью. Разные-разные, но в большинстве своем портреты, крупный план. На каждой фотографии выделяется одно и то же — глаза женщины, запечатленной на пленке. В них — любовь. Она сквозит в каждой ее сиюминутной позе — абсолютно естественной, подвижной, живой. Фрау Шнайдер влюблена, она любит и любит наверняка — так, что это заметно невооруженным взглядом. Это не похоть, не сиюминутная страсть, это просто Она — та самая, что соединяет людей вне времени, вне вселенных и вне континентов. Сквозь параллельные вселенные, толщу веков, сны и бесконечную вереницу прожитых жизней. Она не останется с ними навсегда, но Ее дар — светлый и согревающий, будет жить в их сердцах вечно — независимо от того, будут ли они вместе или уже больше никогда-никогда не встретятся, не узнают друг друга в чужих телах. Вот фрау присела на низенькую скамеечку в темной прихожей и застегивает босоножку на левой ноге — единственное яркое пятно на нуарном, утонувшем в полумраке прихожей силуэте. Пряжка отсвечивает, а лицо фрау, живое, на грани эмоции — пройдет еще доля секунды, и оно расцветет смущенной, нежной улыбкой: немного снисходительной, укоряющей: «Пауль, ну зачем? Посмотри, как я некрасиво сижу!..» Пауль считает, что красоту нужно искать всегда в другом: не в манерности и нарочитости поз в фотоателье и студиях, не в позировании и не в прилизанных до скуки карамельных лицах. Красота — в жизни, а жизнь — в движении: в выбившемся из-за уха локоне, сбившемся от бега под дождем дыхании, в расслабленных утренней дремой чертах родного лица на помятой подушке, прекрасное — в повседневности. И фрау удивляется — сколько по-настоящему красивых вещей и событий, оказывается, есть в ее жизни, когда она, каждый раз затаив дыхание, вновь и вновь просматривает старые и новые отпечатанные матовые и глянцевые снимки, то тут, то там разбросанные по ее дому. Пауль — это утро. Это зарождающийся день, мягкие, пока еще робкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кремовый тюль занавесок в ее спальне. Теплые объятия с ленцой, первый глоток горячего кофе у приоткрытого окна. Все это — он. Пауль — это уют в корне его слова, он — нечто, что удивительным образом вошло в ее жизнь, раскрасило, расцветило ее, сделало живой. И фрау уже не понимает — как они жила до него, все прошлое кажется таким искусственным, таким блеклым, ненастоящим. Как черно-белая фотография. Черно-белые фотографии у Пауля, кстати, тоже получаются цветными. Кабина достигает своего пика и фрау Шнайдер смотрит вниз расширенными от испуга глазами — она боится высоты. Пауль, наоборот, без устали щебечет и прыгает по маленькой шаткой комнатке с беспечностью озорного воробушка, пристраивает объектив то так, то эдак, снимает виды раскинувшегося внизу лилипутского города. Оборачивается на нее, повернув голову быстро — каким-то птичьим, едва уловимым жестом, и реагирует, мгновенно оценив обстановку: — Иди ко мне, на высоте я тебя еще не целовал, — фрау Шнайдер принимает свое любимое лекарство от страха — такое разное, однако всегда неизменное по основному действующему компоненту: Хайко Хирше. Это его секретное, такое нелюбимое им самим имя кажется фрау своего рода заклинанием: оно напоминает вкус вишни — может от того, что рифмуется с ней? Внизу слышится приглушенная высотой и ветром веселая музыка осеннего парка аттракционов, но для фрау она сливается в одну и ту же бесконечную мелодию, без перерыва проигрывающуюся в ее голове — любовная лента Мебиуса: Люблю тебя я — я люблю тебя — тебя люблю я.

***

В постели Пауль бывает тороплив, нетерпелив и жаден до всего, что перед ним. Только с Паулем фрау смеется во время секса и отвечает на его шутки, которые, как ни странно, момента не портят. С Паулем смеяться почти все время так же естественно, как снег падающий с неба зимой. Удивительно, но в начале отношений секс всегда — это страстное противодействие, борьба и почти насильственное подчинение с переменным успехом, и уже потом, когда чувства появятся и окрепнуть, страсть превращается в романтичную неторопливую возню под одеялом… Но это у всех нормальных людей. — Я тебя съем, — сообщает Пауль страшным голосом серого волка, и его взлохмаченная макушка скрывается под красным пледом, под которым они оба лежат. На улице неторопливо падает снег, белым-бело в окне, смеркается. Сонной неги как ни бывало. Фрау хохочет: Пауль и правда кусает ее везде, где только может, задирает домашнюю футболку, пытаясь добраться до мягкого беззащитного живота, и плотоядно урчит. — Я позову охотника, и он тебя взгреет, — сквозь смех сообщает фрау Шнайдер, пытаясь вывернуться из цепких рук любовника, затем издает тот непонятный звук горлом, который Пауль называет «медвежонок с запором». — За что?! — от вида действительно возмущенного раскрасневшегося от пододеяльной духоты лица «серого волка», фрау снова начинает хохотать. Ей так и хочется ответить, ввернув обычную шпильку по поводу их разницы в росте, но нет. Размер тела - в жизни не главное, главное - широта души. — Зззза б-б-б-бабушкуууу! — икая выдавливает из себя женщина, прыткие пальцы Пауля мстительно щекотят ее везде, где могут. — Нужна мне бабушка, я больше специалист по внучкам, — ухмыляется Ландерс и все становится опять серьезно. Фрау Шнайдер не против, сказки для взрослых гораздо интереснее.

***

Когда в феврале пушистый свежий снег становится жестким, хрустким настом, а холодные ветра гоняют сугробы с одного края дороги на другой, они пьют утром обычный кофе. Встретившись с Паулем глазами, фрау Шнайдер понимает: оно кончилось. Они кончились. Легкомысленная Муза, поддерживавшая неугасимое вдохновение и дарившая Паулю идеи, которой она была одержима несколько месяцев, упорхнула, и Ландерс станет снова искать ее. Новую и такую знакомую — но уже в другой оболочке. А опустевшую, блеклую фрау Шнайдер придется оставить — ради всего самого хорошего, что у них было, ради искусства и вдохновения, ради его, Пауля, творческой жизни.

***

Расставание далось фрау Шнайдер тяжело: меньше всего она желала остаться с ним друзьями — это попросту было невозможно, лицемерно и глупо: продолжать пилить уже глубокую рану тупым ножом, всякий раз отвечая на его бестолковые, ниочемные сообщения, пытаться улыбаться при случайных встречах и узнавать о его жизни — новой, но все равно полной и радостной. Радостной без нее. 22:45 Не пиши мне больше, пожалуйста. Каждое твое сообщение все еще причиняет мне сильную боль.

22:50. Прости.: (Я не хотел.

***

С течением времени боль улеглась, и Фрау Шнайдер с удивлением поняла, что несмотря на то, что они с Паулем больше не были вместе — этот теплый живой кусочек ее жизни есть и останется одним из самых светлых ее воспоминаний, а Пауль, сам того не зная, подарил ей бесценный подарок. Именно с ним фрау поняла, что женщина живет только тогда, когда она любит и любима. Причем неважно кого она любит — мужчину, мать, домашнего питомца или весь мир, неважно кем она любима, хоть самим Богом. Важно знать, важно чувствовать. Важно помнить.