Frau Schneider und ihre Maenner

Зачарованный принц, вот кто он такой. Фрау Шнайдер в который раз молча провожает взглядом поднимающегося вверх по лестнице худощавого мужчину. Он переехал совсем недавно — фрау не видела его раньше, и совершенно точно переехал, а не гостит — частота его появлений в доме позволяет сделать именно такой вывод. Невероятно высокий, всегда молчаливый и какой-то отстраненный. «Не от мира сего» — мужчины редко бывают такими, все больше ближе к земле, крепко стоят на ногах. Ноги Оливера (а зовут его так) тоже касаются земли, но какой-то своей, потусторонней, где-то там, за гранью. Он похож на Смерть из горячо любимых фильмов Ингмара Бергмана, и будь у фрау шанс — она бы непременно села сыграть с ним в шахматы, заранее зная, что проиграет свою жизнь.*

***

Ночью перед женщиной всплывает полупрозрачный фантом: в полудреме она видит высокую бледную тень, постепенно обретающую очертания в свете дрожащего факела: это Оливер. Еще более непохожий на земного себя, он облачен в бесформенную монашескую робу с капюшоном. Цвета не различить — холодный лунный свет сливается с танцующим пламенем и играет в складках рубища. Его лицо бледно, а губы сжаты. И только глаза — чудесные открытые глаза действительно глубоко умного, спокойного человека. Глаза — это всегда портал в другой мир — мир того, что каждый взращивает и лелеет в себе всю жизнь, или обретает вдруг — и возрождается, трансформируется, либо умирает. Языки пламени осветляют карие глаза до приятного орехового оттенка. Или это пламя, которое беснуется внутри его мятущейся души? Окаменевшая на миг фрау Шнайдер подтягивает к себе не успевшие согреться ноги. Ошеломленно уставившаяся на белеющий в темноте силуэт, она с каким-то суеверным страхом закрывает глаза и по-детски натягивает одеяло на голову. «Я досчитаю до трех, и ты уйдешь! Ты сделаешь так, как я скажу тебе! Я не верю в тебя, а значит — тебя нет!» Спустя пару мучительно долгих минут задохнувшаяся под теплым одеялом женщина выныривает на свежий воздух. В комнате уже светло, на занавесках играют солнечные блики, а в воздухе укоризненно звучит голодный кошачий «мявк». Женщина глубоко выдыхает и садится на постели, спрятав лицо в ладонях: некоторые сны до того реалистичны, что никогда не можешь сразу понять — где явь, а где грезы. Так и сейчас: ей требуется еще несколько минут, чтобы понять, что реальность — это она, здесь и сейчас. А наваждение — это он, тогда и там. И они никак не связаны, это просто невозможно. — Черт знает что такое, — качая растрепанной со сна головой, фрау Шнайдер с неохотой выскальзывает из постели в тонкой маечке и трусиках. Соски смешно оттягивают хлопковую ткань, а фрау ежится: комната выстудилась за ночь. Кажется, она забыла закрыть окно. Лиза нетерпеливо петляет у ног, стараясь как можно яснее дать любимой хозяйке понять: еда нужна прямо сейчас, здесь, срочно и немедленно. И однозначно побольше, а за малейшую заминку ей полагается обязательная добавка. Фрау, еще раз вздрогнув и чихнув, просыпается окончательно, потягивается, накидывает тонкий шелковый халат с китайскими цветами и идет в кухню. Маленькая пушистая женщина, радостно подняв хвост трубой, поспешно семенит за ней.

***

Весь день прошел как-то не так. Фрау Шнайдер, до этого плавно следовавшая по волне собственной жизни, как будто выпала из потока: автобус почему-то ушел раньше обычного, и пришлось идти до работы пешком — не ждать же новый, так точно опоздаешь. А Бихачу и так в последнее время как вожжа под хвост попала — лучше было не рисковать. Потом в кофейне официантка — расторопная и ловкая обычно — опрокинула на колени фрау чашку кофе, которая, собственно, ей и предназначалась. Слава богу, дело ограничилось лишь легким покраснением кожи: заказ отчего-то задержался, и кофе успел подостыть. Уже тогда, а день еще даже не перевалил за половину, фрау постаралась медленно и спокойно выдохнуть и пообещала самой себе, что этот день скоро закончится. Что и описывать — полотно дня ткалось из каких-то странных, перепутанных дурной рукой неумелой прялки, нитей: порванных, разномастных, совершенно неподходящих ни по цвету, ни по текстуре, и больше напоминал пеструю тряпку, заштопанную парой лоскутов веселой и не очень расцветки. И только тогда, когда дверь подъезда с тихим писком домофона защелкнулась за спиной фрау, женщина позволила себе вздох огромного облегчения: ванная. Ванная и огромная чашка чая и классика — вот то, что хоть как-то скрасит безумный день! Казалось, ничего уже не предвещало, и поэтому, открыв почтовый ящик, фрау сначала не придала значения объемному пакету, лежащему под ворохом квитанций и рекламных листовок. Фрау его просто не сразу заметила. «Оливер Ридель» — гласила строка «адресат», и фрау поморщилась: ну неужели так сложно посмотреть на номер квартиры, а не кидать в первый попавшийся ящик? По мере того, как мысль обходит все дальние закоулки разума фрау, выражение ее лица меняется. Оливер. Повинуясь желанию избавиться от чужой почты поскорее, женщина еще раз сверилась с адресом, и уже повернулась к ряду ящиков, где точно находился искомый номер квартиры, как… Ящик был взломан. Покореженная дверка крепилась на одном лишь честном слове, а внутри зияла пустота. Фрау в нерешительности оглянулась на лестничную площадку верхнего этажа. Конверт был объемный, и на ощупь явно содержал что-то ценное. Дальше фрау Шнайдер, любившая от большой скуки (что случалось крайне редко) почитать один-другой остросюжетный триллер, изумилась собственной мысли: а что если ящик взломали из-за письма?.. Взгляд расширившихся в смелой догадке светло-голубых глаз снова переместился на конверт, который она так крепко держала в руке, как будто тот собирался в ближайшее время сбежать. «Что делать? Бросить его в ящик? Или все же отнести ему самой? А что, если это опасный конверт? А что, если за ним придут?..» Поколебавшись лишь секунду, фрау резко развернулась на пятках, решительно сжала губы в тонкую линию и застучала каблучками вверх по лестнице.

***

Дверь никто не открыл. Ни вторая, ни третья пронзительная трель звонка не привели к необходимому результату. Фрау Шнайдер, с ненавистью посмотрев на пухлый конверт, снова глубоко вздыхает. День явно зашел куда-то, куда он раньше не собирался. Щелкнув замочком, женщина извлекает из сумочки блокнот post-it! , пишет короткую записку и клеит веселое зеленое яблочко на дверь квартиры Риделя. «Надеюсь, я доживу до вечера!» — с невеселым смешком думает фрау Шнайдер и спускается вниз — в собственную квартиру, крепко зажав пухлый конверт в руке.

***

Роза — огромная пурпурного цвета роза расцветает прямо посреди спальни фрау — толстый крепкий стебель растет прямо из светло-серого ковролина, все новые листья, бутоны и ветки появляются и вырастают прямо на ее глазах. Она как будто попала в кино и наблюдает развитие растения на многократно ускоренной киноленте. Бутонов великое множество — вот уже целый розовый куст расцвел и благоухает у ног ее постели, но ни один из его бутонов и в малой степени не прекрасен настолько, насколько неотразим главный — самый большой, тот, что возвышается в центре куста. Роза-королева. Откуда-то фрау Шнайдер знает, что жизнь этой Розы мимолетна, она скоротечно радуется прелестям жизни, одаривая ее благоуханием аромата и услаждая глаз изяществом линий. Спустя миг первый, самый нижний лепесток обрывается и с тихим шелестом ложится у обнаженных ног фрау: большой, величиной почти с ее голову. Женщина завороженно следит за тем, как цветок начинает постепенно и все равно неестественно быстро увядать, как жизнь непреклонно покидает его — согласно неизменному за миллиарды лет кругу жизни. Лепестки падают вниз, и она провожает взглядом каждый, думая: «Она — женщина, так же, как я. И она уже увядает, так же… как я». Ей невыносимо трудно закончить мысль, но фрау Шнайдер не из трусливых, а поэтому все равно делает это. Это так очевидно, так естественно, но озвучить все равно трудно, как и признать: женский век скоротечен. Цветы и бабочки — вот самая нехитрая и наиболее подходящая метафора женской участи. Дрожащие, прохладные пальцы легко дотрагиваются до скромного, обедневшего бутона, который каким-то чудом еще держится на мясистом зеленом стебле, хоть и печально склонил головку — словно хотел положить ее на грудь фрау и пожаловаться, как близкая подруга плачет об уходящей жизни. — Красиво, правда? — тихий голос за плечом заставляет женщину вздрогнуть так, что рука дергается, а палец сам собой находит острый шип, что прятался у самого основания цветка. Тягучий, плотный шарик крови наливается на пульсирующей болью коже. Женщина оборачивается и с вызовом смотрит в глаза бесплотной тени, снова посетившей ее одинокую спальню: — Она умирает, разве ты не видишь? Что красивого может быть в смерти? Оливер, едва уловимо усмехнувшись, подносит израненную кисть фрау Шнайдер к губам: — А разве в Смерти нет красоты? Чем она отличается от Рождения —события, которое вы, люди, зовете самым счастливым и самым прекрасным на Земле? Фрау колеблется: ей хочется вырвать у этого странного существа руку, но одновременно хочется, чтобы он продолжал держать еще бесконечно долго… Бесконечно. Оливер легко тянет палец к губам и с видимым удовольствием слизывает багровую каплю, уже начавшую матово поблескивать, терять свою текучесть и свежесть. Прямо как Королева Роз. Легкое прикосновение губ оборачивается растекающимся ядом похоти — источник его находится там, где находится микроскопическое отверстие, проделанное последним свежим шипом теперь безвозвратно погибшего растения. Горячая волна стремительно растекается по телу — вверх и вниз по венам, артериям и капиллярам. Фрау беспомощно оглядывается на почерневший куст за спиной: быть может сестра сможет дать ей ответ?.. Но нет, Роза мертва молчит, а вечно живая Смерть продолжает свое дело: увядшие бутоны быстро покрываются серой пленкой плесени, сморщиваются, опадают, усыхают и, наконец, осыпаются бесцветным пеплом. Последним усилием цепляющегося за реальность слабеющего сознания становится безуспешная попытка высвободиться из цепких и бледных рук существа. Удушающе терпкий аромат мертвых роз заполняет темную комнату.

***

Ридель все же заглянул к ней на следующий день, и Фрау постаралась как можно скорее отделаться от ненавистного, уже изрядно потрепанного, конверта — молча, нетерпеливо и почти с раздражением втолкнув его в руки оторопевшему мужчине. Видимо, смешанная гамма эмоций на лице женщины немного удивила Оливера: тот еще несколько мгновений с недоумением взирал на спешно захлопнувшуюся перед его лицом дверь. Фрау Шнайдер, прислонившись спиной к внутренней стороне двери, вновь и вновь прокручивая сон (сон ли?) под закрытыми трепещущими веками — страх, почти ужас вперемешку с вязкой удушающей похотью, сконцентрировавшейся в пульсирующей толчками промежности. Теперь он ее определенно пугает, более того — она совершенно определенно боится этого жуткого человека. Возможно абсолютно без существующих причин, где-то больше на уровне подсознания и животных инстинктов. И лучше бы о нем больше не думать и, уж совершенно точно, не видеть. Пусть реальный Оливер никак не связан с существом, так полюбившим его обличие и ее сны, но боится фрау его такое близкое и материальное воплощение — боится иррационально и глупо.

***

Следующие несколько дней фрау всегда брала с собой в постель Лизу: коллега на работе посоветовала это сразу же, как только бледная фрау Шнайдер поделилась с ней происходящей в ее спальне чертовщине. Разумеется, коллегам редко такое рассказывают, но женщина выглядела настолько потерянной и испуганной, что Анна не могла не надавить. Говорят, что кошки способны отпугивать злых духов, видеть паранормальное и предупреждать об опасности. Испуганно вздрагивая от малейшего шороха в пустой и темной квартире, фрау Шнайдер зарывалась лицом в теплый, вибрирующий урчанием, бочок и засыпала. Удивительно, но Лиза и правда принесла ей спокойный сон и прежнюю радость жизни по утрам. Оливер исчез из ее снов и невысокого кирпичного дома номер восемь по улице Моцштрассе почти одновременно. Фрау Шнайдер это не поняла, а почувствовала: как-то раз она забыла взять Лизу под теплое одеяло и с удивлением поняла это только утром, когда проснулась и поняла, что сон был легким и удивительно приятным. Как обычно бодро, она выпорхнула из постели и, предвкушая первый глоток бодрящего черного кофе, потянулась к прикроватному столику за старомодной щеткой для волос: дерево и натуральная конская щетина. И вздрогнула. Рядом с мелкими, похожими на капли утренней росы, жемчужными серьгами лежала гигантская пурпурная Роза.