Из реальности в Бесстрашие

Некоторое время, кажется, больше часа, я сижу в машине и просто смотрю на свои руки, ни о чем не думая. Солнце уже поднялось высоко, но, как только я расслабилась в своем убежище, меня начало сильно морозить. Внезапно слышу быстро приближающиеся шаги. Даже не успеваю сообразить, какое оружие есть в машине, — мой пистолет был потерян где-то в подвальном кабинете Мортона, — как перед моим лицом оказывается Фор. — Кэт! — выдыхает он. — Да, это я. — Коротко отвечаю я и откидываюсь на спинку сидения, скрывая дрожь в руках. И в голосе. Парень фыркает. — Язвишь, значит, все в порядке. — Как там? Мортон? Эшли? Хлоя? — Воу, остановись, дай выдохнуть, — Фор достает откуда-то с переднего сидения флягу и жадно глотает воду. После он с наслаждением делает пару вдохов и выдохов и, вытерев губы, начинает говорить. — Мортон успел подготовиться: у него и еще нескольких десятков его солдат были респираторы. Большинство из них мы., — Фор изображает нож у горла. — Ну, кроме самого Мортона, конечно. — А эти две? — Эшли вместе с ним. Хлою я не видел. Фор запрыгивает на переднее сидение. Дэн, который все-это время стоял неподалеку, наконец, подходит к машине и садится за руль. — Мы куда-то едем? — я готовлюсь закрыть дверцу сзади. — Да, Эрик предложил подъехать поближе, чтобы ты посмотрела на это. Ох, ну, Эрик любит садисткие представления. Дэн заводит машину. Я просовываю голову между передними сидениями. — А что с Отреченными? Много тех, на кого подействовала сыворотка? Улыбка спадает с лица Фора. Он не оборачивается. — В общем-то, из-за того, что мы распыляем, а не вводим ее, она не может подействовать на всех, и мы, к тому же, не запрещаем им бежать. Но все же… Ну, в любом случае, пока некому осудить бесстрашных за это. Потому что все люди из Совета мертвы. И отец Фора тоже. — Фор, насчет этого… — Не надо Кэт, — он, наконец, находит в себе силы натянуть улыбку и оборачивается. — Не в обиду тебе, но я ни за что не поверю, что тебе жаль. Я откидываюсь назад и остаток дороги мы едем молча. Впрочем, ехать не так уж и далеко — мы останавливаемся возле того же здания, из которого меня вытащили. Рядом с ним стоит передвижная установка с пушкой для распыления сыворотки — пару таких я уже заметила по дороге. От нее к подвальной решетке идет наспех приделанная гофра. Я поежилась. Они запустили подачу распыленной сыворотки в подвал, когда я была там. Выползаю из машины и разминаю ноги. Мне даже как будто бы лучше. Возле штаба заговорщиков собрался отряд во главе с Эриком — они обступили связанных Мортона, Эшли и нескольких его солдат. Сам Эрик стоит чуть поодаль и отдает приказы в рацию — недалеко слышны выстрелы: борьба еще не закончена. По лицу я вижу, что он устал и вымотан, но определенно сосредоточен и четко знает, что делать. Я пока не решаюсь подходить к ним и оглядываюсь: из штаба, как подстреленную дичь, выносят солдат Мортона: мертвых, и тех, кто подвергся действию сыворотки. Неподалеку тоже лежат люди и… тела. Отреченных я пока не замечаю. Решаю пройтись немного вокруг здания, думаю, это безопасно. Ну, надеюсь, за этим углом не сидит в засаде Хлоя, потому что у меня нет с собой оружия и будет совсем… — Твою мать! Я резко подаюсь назад и, спотыкаясь, едва не падаю. Хватаюсь за сердце от испуга, а потом понимаю — мое хотя бы бьется. Она, видимо, выпрыгнула из окна, и, если не разбилась, то вот эта рана в ее животе добила ее. Огромные глаза смотрят прямо на меня, но без вечного нахальства и упрямства. Они пустые, открытые в немом вопросе, как и побелевшие губы. — О господи, Хлоя… Я опускаюсь на колено. Помедлив секунду, закрываю ее холодные глаза, ощутив, какими горячими становятся мои. В носу щиплет. Моя ладонь скользит по твердой и ледяной коже, и я неосознанно поправляю черные волосы девчонки, убирая их с лица. Сколько ей было лет? Восемнадцать? Она определенно была той еще занозой в заднице, но скольких человек она по-настоящему убила? Она так хотела отомстить за брата, но осознавала ли она вообще, что такое — жить с кровью на руках? Я подхватываю ее тело на руки. Она не очень тяжелая, но мне все равно непросто. И все же я нашла её не так далеко, чтобы звать кого-то. Выхожу из-за угла, и несу тело Хлои туда, где сложены тела других убитых заговорщиков. Мортон замечает меня. Ему нужно лишь несколько мгновений, чтобы понять, кто в моих руках, и его лицо искажается. Кажется, он надеялся, что Хлое удалось сбежать, а может быть, он вообще вспомнил про нее только сейчас, когда увидел мертвой. А во мне закипает такая сильная злоба, что я готова прикончить его на месте: ведь это именно он обучил Хлою и подговорил перейти в Бесстрашие, чтобы получить доступ к информации. Она жаждала мести, а Мартина племянник вообще не интересовал. Ему нужна была фракция. Я опускаю тело девушки на землю, прикрываю краем отогнутого брезента и смахиваю рукавом слезы, так чтобы это выглядело, будто я просто вытираю лицо от пыли и пота. Эрик смотрит на меня. Так пристально, будто что-то пытается разглядеть во мне. Я расцениваю этот долгий взгляд как приглашение подойти. — Нашла ее там, за углом. — Тебе ее жаль? Такой провокационный вопрос. Эрик вглядывается в мое лицо, но я не понимаю, о чем он думает. — Знаешь, да. Мне ее жаль. Как бы то ни было, она была ребенком. — Я вскидываю подбородок. — Может я и бесстрашная, но не бессердечная. Эрик прищуривается, но ничего не отвечает. Я обвожу глазами пленных и мертвых. — Что будем делать… со всем этим? Ты хотел показать мне это? Лидер меняется в лице — его трогает азартная ухмылка. — Не могу решить, закончить все прямо здесь или оставить Мортона и Эшли на десерт. Я прыскаю, одновременно собираясь уйти, и дополняя этот жест словами: — Шутишь? Я хочу, чтобы они стали главным блюдом на пиру в Бесстрашии! — Не бессердечная говоришь? — хмыкает Эрик. — Да, у меня есть сердце. Но сейчас оно в такой, мать его, ярости! Я возвращаюсь к Фору, после того как Эрик позволяет нам вернуться в штаб: туда уже увезли раненых и направляют сумевших сбежать отреченных. Наверное, сейчас там очень тесно, а Лекса наверняка зашивается. Пока раскачиваюсь, расслабившись на заднем сидении, думаю, что будет дальше, и о словах Мортона о том, как может повлиять сыворотка забвения на дивергентов. Это должно тревожить меня, но на сильные эмоции у меня уже просто нет сил. Когда мы прибываем в Эрудицию, то почти сразу попадаем в кишащее людьми здание. — О, вы вернулись! Лекса удостаивает меня только короткой улыбкой, и тут же отправляется вальсировать между коек с ранеными. Импровизированный лазарет устроили на первом этаже эрудиции, в парадном холле. Место довольно открытое из-за прозрачных и местами выбитых окон, зато много пространства и не нужно таскать носилки по лестницам. Я оглядываю раненых, в поисках знакомых черных кудрей. И быстро их нахожу. — Он выживет, — бросает Лекса, подходя к столу с бинтами, антисептиками и другими принадлежностями. — Хотя я была удивлена, что Эрик приказал вытащить его с того света. — Я тоже, — не отрываю глаз от лица Стива. — Правда теперь даже не знаю, хорошо это для него или нет. — Думаешь, он все вспомнит? — Мы это уже проходили. — Тогда он не был при смерти, — замечает Лекса. — Клянусь, его привезли сюда в таком состоянии, что я была уверена, что ребята притащили труп. Я хочу перевести тему. — Помочь тебе чем-нибудь? — О, ты уже помогла, Кэт, — Лекса хлопает меня по плечу. — Вернулась целая, а не частями, как обычно. Я перевожу на нее укоризненный взгляд. Правда, все это наводит меня на мысль, что мне нужно кое-что разузнать о сыворотке прежде, чем мы столкнемся с ее последствиями. — Я пойду. Хочу найти Джанин.

***

— Стирание воспоминаний — последнее, что делает сыворотка. Сперва она растворяет склонность к определенной фракции. Именно поэтому на дивергентах она часто… «ломается». Думаю, что не всегда, но… — Джанин задумчиво смотрит куда-то в угол кабинета. — У нас было не так много дивергентов, на которых можно было это протестировать. Обычно от них старались сразу избавляться. — Я вижу, что она сдерживает улыбку. — Был случай, когда сыворотка полностью расщепила его сознание. Он не то, что не помнил, кто он, он вообще не ощущал себя в пространстве. — И где он сейчас? — На том свете. Покончил с собой через два дня после того, как очнулся. Женщина сидит на стуле прямо и настолько неподвижно, что кажется, будто ее голову приставили к восковому телу. Заметив мое смятение, она продолжает. — Но не обязательно будет именно так. Эти поломки непредсказуемы. Так как цель сыворотки — убрать только те воспоминания, которые не связаны с речью, интеллектуальным опытом или какими-то, скажем, базовыми действиями, она начинает с самых ярких черт, переживаний и воспоминаний. Вопрос только в том, на каком этапе она сломается и как поведет себя дальше. — Кажется, на мне она вообще не сработала, — протягиваю я, глядя в пустоту. — Это вряд ли. Ты пока не замечаешь изменений, но я их уже вижу. Я встречаюсь с Джанин взглядом и хмурюсь. Но она не продолжает. — А возможно ли такое, что сыворотка сделала бы наоборот — заставила что-то вспомнить? — Исключено, — она качает головой. — Хочешь сказать, ты что-то вспомнила? Я всего несколько секунд размышляю, стоит ли ей говорить об этом. Вообще-то меня давно преследуют странные сны и видения, так что я уверена: то что Стив мне привиделся, пока я была в отключке, никак не связано с сывороткой. А если я сейчас буду развивать эту тему, Джанин решит, что было бы славно поставить на мне пару опытов. — Нет, просто для справки. Уже не знаю, чего ожидать. Джанин кивает. Ее мой ответ удовлетворил. А я выхожу из ее кабинета полностью разбитая. Ведь Стив может все забыть, может свихнуться, а может и умереть. Меня не должно это волновать. Не после того, как он предал меня. Несколько раз пытался убить. Пробил мне ногу ножом. Я опускаю руку на то место, из которого недавно хлестала кровь, а я лежала на полу, теряя сознание и пытаясь ее остановить. Но он оттолкнул меня. И сам чуть не погиб. — Черт, Стив, какой же ты идиот… — выдыхаю я в никуда. Сейчас я ничего не могу сделать, и мне остается только ждать, когда он очнется. Когда спускаюсь вниз, сквозь огромные окна вижу, что на улице уже столпотворение. Эрик привез заключенных и оставшихся в осаде отреченных. Некоторым из их нужна помощь, другие же просто затравлено озираются по сторонам. Я сбегаю по лестнице. — Я сейчас еду назад. Нужно будет куда-то деть очищенных, — слету говорит мне Эрик и осматривается. — Убогих можно… — Я пойду с ними в Искренность. Разместим их пока там, — подхватываю я, пока никто не услышал, как он отзывается о целой фракции, которую, вообще-то, только что спас. Эрик кивает. Я замечаю, как заострились его черты лица. — Сначала прикажи эрудитам подготовить все, — он снова обводит взглядом зал. — Чтобы вбить в бошки заговорщиков, что теперь они будут паиньками. Тут его взгляд останавливается и он замолкает. Я даже не оборачиваюсь, чтобы увидеть, на что он смотрит. И так знаю. Серые глаза снова встречаются с моими. — Я не прыгну снова на те же грабли, Кэт. — тихо выговаривает он. — Если Эрудиты поймут, что его память на месте, ему конец. Я тяжело сглатываю и опускаю глаза. В чем-то он прав. Честно говоря, я тоже не готова к еще одному заговору против Бесстрашия, и вообще. против всех. У Искренности нет лидера, Джоанну арестовали, Эрудитам раскрошили половину штаба, а у нас вообще его теперь нет. И огромное число погибших. Внезапно Эрик вспыхивает. — Блять, я не понимаю, какого хрена я вообще с ним нянькаюсь. Как по мне, ему уже надо быть на дороге в крематорий… — Спасибо, Эрик, — я кладу ладонь ему на предплечье. — И, слушай, прости меня за это. Его лицо проясняется, и он не может сдержать ребяческой улыбки. — Ладно, может быть, ему повезет, и тогда он сможет заполнить дыру в нашем составе. — И дальше совсем заговорщическим тоном: — Хотя не знаю, можно ли назвать везением отсутствие в своей памяти Кэтрин Стивенсон. Я в ответ только неловко улыбаюсь, хотя от мысли об этом все внутри падает вниз. Когда Эрик оставляет меня и снова отправляется к месту схватки с заговорщиками, я распоряжаюсь о подготовке кабинетов для работы с очищенными, которых в живых осталось не так уж и много. Дальше собираю отреченных и небольшой отряд бесстрашных себе в подмогу. Мы отправляемся в Искренность, потому что в штабе Эрудиции физически не может хватить всем места, а распихивать целую фракцию по квартирам эрудитов… Ну кто на это согласится? Однако несколько семей эрудитов приносят матрасы, одеяла и белье, какое было дома. Ну что за милашки. Нам приходится идти пешком, — Эрику машины нужнее, а наш автопарк не такой уж и большой, — и нам есть о чем поболтать с теми отреченными, что посмелее. Некоторые вызываются придти завтра в Эрудицию, чтобы помочь с ранеными. Я обещаю людям, что как только мы будем уверены, что зачистили Отречение, они смогут вернуться домой. В Искренности нас встречают не очень-то радостно, хотя штаб почти пуст. Кажется, после побега Бесстрашных, тут особо и не прибирались. О смерти Кана всем уже известно, и я узнаю, что сейчас у искренних вовсю идут выборы нового главы. Не получается оплакивать бывшего лидера без сильной правящей руки, наверное. Ну, сначала придется порасхлебывать его ошибки, ведь именно из-за идиотских решений Кана, в какой-то мере, отреченные остались без дома. Бросаю тех на произвол судьбы и искренних и возвращаюсь в Эрудицию уже затемно и совершенно разбитой. Я просто хочу поспать. Решив не занимать отдельную палату, которая может пригодиться кому-то из раненых, спускаюсь в центр наблюдения, выбираю никем не занятое кресло, и засыпаю почти сразу, свернувшись калачиком. — Кэт! — шикают над ухом. Я дергаюсь и чуть не падаю с крутящегося кресла, попутно матерясь. — Какого хрена? Центр наблюдения едва освещен настольными лампами сотрудников, но я различаю лицо Лексы. — Док очнулся. Я сползаю с кресла, натягиваю куртку и немедля иду к выходу. Почти не слушаю объяснений Лексы, но выхватываю информацию, что Стив очнулся вечером, и его уже осмотрели эрудиты, а также осторожно сказанное ей «тебе не понравится, то, что ты увидишь». Сердце ухает так, что я слышу его лучше, чем наши шаги. Мы поднимаемся на первый этаж, пролетаем мимо коек и взлетаем на второй. Лекса кивает на нужную дверь, и я рывком открываю ее. И сразу встречаюсь с его черными глазами. И ничего не понимающим взглядом. Абсолютно пустым. Тупым. Меня будто обдает кипятком. Чувствую, как нервно дергается жилка на моей шее. Мне даже не нужно ничего спрашивать. Он знает кто я, но не узнает меня по-настоящему. Я так и остаюсь стоять столбом, держась рукой за дверной проем, пока Стивен вдруг не открывает рот и не изрекает будничным тоном: — Будут какие-то приказы? С таким же успехом он мог пробить мою грудину пальцами, вытащить сердце и выкинуть его нахер. — Нет. — Слова дерут горло так, будто мне набили в глотку песок. — Рада что ты… в порядке. Последнее слово произношу совсем сипло и отворачиваюсь. Мне здесь больше нечего делать. Я шагаю вниз, чтобы выйти на воздух. Вроде как я должна быть рада, ведь теперь Стивена не убьют, но почему это так больно? Оказываюсь на улице и застываю у ступеней в немом оцепенении. Фактически, Стивена больше нет. Он умер, и его место занял другой человек. Намного ли мне легче от того, что я не видела, как он умирает от потери крови? Что он смотрит на меня, но даже не понимает, кто я для него и он для меня? Что он не понимает, кто он сам? Внезапно живот сводит так, что я наклоняюсь вперед, хватаясь за перила. Кажется, я задыхаюсь. Я задыхаюсь. Да я, блять, даже плакать не могу. — Кэт? — осторожный голос Лексы из-за спины. — Долбаный ублюдок, — я со скрипом выдавливаю слова из напряженной глотки. — Я, блядь, ненавижу его. Оборачиваюсь на Лексу. Она встревоженно теребит рукав куртки. Я вижу, что она хочет утешить меня, но не знает как. — Нахрена он туда полез? Чертов Мортон, зачем он пошел за ним? Мой голос меняется от рассерженного до практически умоляющего. Умоляющего эту долбанную вселенную повернуть время вспять, чтобы я могла прожить его по-другому. — Это был его выбор, Кэт. Не хочу слушать всю эту херню про выбор и про то, что каждый ответственен только за свою судьбу, тьфу! — Да. И за этот выбор я его ненавижу. Знаешь, почему? Потому что теперь только мне одной тащить через жизнь все это дерьмо, которое он мне оставил на память. А он будет хлопать этими новыми тупыми глазами и спрашивать: «Будут какие-то приказы?» Внезапно Лекса делает шаг ко мне и обхватывает меня руками. Я утыкаюсь носом в ее волосы. От нее пахнет спиртом и кофе. — Мне правда жаль. Мне тоже не хватает нашего старого Дока. Но ты справишься. Ты должна. — Знаешь, что он говорил, что любит меня? Херня все это! Он прекрасно знал, что кто-то из нас должен умереть, либо сдаться. О господи, Лекса! — я судорожно вздыхаю и продолжаю шепотом: — Он сдался, когда схватил пулю Мортона вместо меня. — Милая… — ее руки сжимаются крепче, я даже чувствую, как она дрожит. Или это меня трясет. Секунду погодя, я все-таки отстраняюсь. Мои глаза остаются сухими. Злость побеждает отчаяние. — Но ты права. Я переживу. И думаю, больше я ничем ему не обязана. А ты… Считай, что была со мной на похоронах моего друга. Лекса фыркает: — Дура. — В любом случае спасибо. Пойду поищу, у кого стрельнуть сигарету. А тебе лучше бы передохнуть, выглядишь неважно. — Уж кто бы говорил. Мы заходим внутрь и Лекса улыбается, но я вижу, с каким усилием она натягивает эту улыбку. Я, впрочем, тоже. Но с меня хватит. Пока я Лидер фракции, а не какая-то размазня. Люди уходят, предают, умирают, что ж. И пока я жива, я планирую быть живой.