Распугать тишину

      В больничном крыле Эрик так ни разу и не появляется. Пьетро колотит разочарование напополам с облегчением — ужасно обидно, что отец, который, по заверениям Мистик, теперь уже в курсе, ничего не предпринимает, но и неловкий разговор, который рисуется Ртути тяжелым до неподъемности, откладывается на неопределенный срок. Прятаться в больничном крыле, ссылаясь на переломанные руку и ногу, и обвинять отца в обидном, горьком бездействии — звучит как наиболее оптимальный вариант на ближайшую тысячу лет.       Вот только кто бы одолжил юноше тысячу лет взаймы.       Впервые пытаясь продефилировать по школе на костылях, Пьетро непрерывно шипит сквозь зубы, потому что все ему не так и не эдак, костыли упираются не туда и переставляются не так, как от них добивается юноша, и вообще они тупые палки. Окружающие пытаются помогать, каждый на свой лад, но это все делает ситуацию только хуже. Саммерс подает советы, один другого остроумнее и невозможнее, при этом благоразумно держится на безопасном расстоянии — и правильно делает. Пьетро очень быстро начинает испытывать желание накостылять Скотту по не в меру умной голове, и только мысль о том, какое расстояние придётся проковылять для того, чтобы эту мечту претворить в реальность, заставляет юношу отложить месть до лучших времен. Джин и Курт олицетворяют собой другую крайность: завидев Пьетро, они неизменно приближаются вплотную, срываются в тесный тактильный контакт, то поправляя костыли, то вовсе пытаясь подхватить спидстера и потащить на себе. Именно опираясь на Курта, Максимофф практически преодолевает длиннющую, как ему сейчас кажется, лестницу вниз, ведущую в холл, к дверям, к выходу на волю, к свободе, простору и свежему воздуху. Но стоит Пьетро заметить у подножия лестницы Эрика, о чем-то разговаривающего с Рейвен, как вся сосредоточенность летит к чертям. Ртуть оступается так фатально, что даже поддержка Вагнера не спасает, и, едва не утягивая Курта за собой, кубарем катится по ступенькам вниз.       Провалиться под пол, куда-нибудь в подвал, и там остаться, желательно навсегда — вот о чем мучительно мечтает Пьетро, распластавшись почти у самых ног отца. В собственном воображении Максимофф сейчас похож на распятую лягушку, нелепую и даже отталкивающую. Естественно, появиться перед Эриком Пьетро мечтал совершенно не так. Хотелось быть эффектным, красивым и гордым, чтобы рука была на романтической перевязи, а по лицу разливалась интересная героическая бледность — и да, черт побери, пусть даже чтобы волосы были назад и развевались. А получилось только шлепнуться носом в пыль, разметав в стороны костыли и неловко отклячив задницу. Ни разу не триумфальное появление. С таким только клоуну в цирке на сцену выходить.       — Прости, прости, прости, — встревоженно частит Курт, мгновенно оказываясь рядом с характерным хлопком. Несмотря на отчаянные оранжевые глаза, округленные, казалось бы, в совершеннейшей панике, Вагнер действует быстро и толково, ловко собирая растерявшегося Пьетро с пола. Помогает подняться, подает костыли и поспешно подставляет в качестве опоры собственные плечи, как только понимает, что действовать правой рукой из-за этого досадного падения Ртути опять тяжело и больно.       Смеха Пьетро не слышит. А если по-прежнему не поднимать глаз, то можно легко убедить себя в том, что и улыбок нет, ни снисходительных, ни сочувствующих — никаких. Как будто все понимают юношу и не смеют встречать улыбками его неловкие, но болезненные неприятности. Достаточно просто сделать вид, что Максимофф после падения путается в собственных ногах и полностью сосредоточен лишь на них. Но вместо этого Пьетро вызывающе вскидывает голову и смотрит Эрику прямо в глаза.       — Привет, пап.       Эрик не улыбается. И это вызывает у Пьетро приступ дикого, иррационального облегчения. Как будто серьезные глаза отца делают легче все на свете, в том числе и предстоящее объяснение. Как будто и там можно будет обойтись практически без слов, просто молча кивнуть друг другу и все понять.       Опираясь на плечи Курта, Пьетро впервые за несколько недель выходит в школьный сад. И пока входная дверь не закрывается за юношами, Максимоффу все кажется, будто взгляд отца упирается ему между лопаток. Но Пьетро так и не оборачивается, чтобы проверить, правда ли это или воображение шутит с ним дурные шутки.