Распугать тишину

      Предъявить Курту какие-либо претензии, ни в глаза, ни даже заочно Пьетро не может — сам ткнул пальцем именно в эту скамейку и именно в этот угол сиденья. Теперь же Максимофф сидит и раз за разом отмахивается от настойчиво лезущих к нему в ухо и за шиворот листьев сирени. Единственный разлапистый куст на весь школьный двор — Пьетро с точностью обреченного сапера выбирает именно его для утомленных посиделок. Огромная цветочная гроздь непрерывно маячит едва ли не перед самым носом, и Ртуть уже добрых десять минут уговаривает себя не быть мелочно мстительным и не отрывать тяжелую сиреневую свечу к чертовой бабушке. Цветочный куст не виноват в том, что под него периодически садятся разные агрессивные олухи.       — А где же твой провожатый? Бросил тебя?       Пьетро узнает Эрика по голосу за доли секунды, раньше, чем рука отца успевает коснуться его плеча. Неуловимо напрягается, готовясь в любой момент сжаться в комок, втянуть голову в плечи и вообще целиком спрятаться под гипс, как черепаха под панцирь, чтобы отражать неудобные вопросы уже оттуда, и неловко, деревянно отшучивается: — Это я его бросил. Мы с ним совершенно не сочетаемся, я Лев, а он Скорпион, — хотя поди там разбери, какие знаки друг другу подходят, а какие — нет. Ртуть называет первые два, попавшие на язык, надеясь, что смысл шутки будет понятен, даже если окажется, что астрология в заявлении юноши даже и не ночевала.       — Трагическая история, — соглашается Эрик. Садится на скамейку рядом с Пьетро, коротким жестом отгоняет спадающую на лоб сиреневую свечу и молчит. То ли сам тяжело и медленно подбирает слова, то ли наоборот, ждет нужных и правильных слов от сына, как обычно, в волнении пытающегося так не вовремя подавиться собственным языком.       Пьетро опускает глаза и рассматривает свои руки так внимательно, словно ожидает увидеть на тыльной стороне ладони следы от пальцев Эн Сабах Нура. Сказать три коротких слова казалось неимоверно тяжелым — но объяснять, почему в конечном итоге их произнес не ты, оказывается еще тяжелее. Ни одной внятной фразы в голове упорно не складывается, и Ртуть все пристальнее разглядывает собственную ладонь, пока ему не начинает казаться, будто он и впрямь видит на ней отпечатки чужих пальцев и следы переломов под самой кожей. Только тогда Пьетро, понимая, что молчание непростительно затянулось, отчаянно бухает: — Волшебных слов «я тебе сейчас все объясню» от меня даже не жди. У меня не получится. Нечем объяснять. Могу попытаться на скорую руку что-то придумать, но это будет такое откровенное вранье, что само на ходу развалится, вот услышишь.       — А я думал, эти волшебные слова как раз ты от меня ждешь, — произносит Эрик, и Пьетро поспешно, удивленно вскидывает глаза. Отец улыбается. Пьетро жадно впитывает взглядом эту улыбку и тонкие морщинки, солнечными лучиками разбегающиеся от уголков глаз Эрика к вискам. И, если бы не загипсованная нога, юноша бы уже скакал вокруг Леншерра в победном дикарском танце — сейчас же только и остается захлебываться вопросами, подскакивая на месте от волнения.       — А тебе-то зачем тоже?.. Ты-то что хотел?.. — начинает было Пьетро, у которого в решающий момент следом за языком едва ли не путается в самом себе и мозг тоже, но быстро соображает, что отец, наверное, имеет в виду свое вопиюще долгое отсутствие, и щедро отмахивается: — Да это-то чего, теперь же ты есть. Я думал, ты хочешь узнать, почему тебе все Рейвен рассказала вместо меня. Так я ее не просил. Я как раз хотел сам все рассказать, а пока собирался — она как рванула вперед меня… Я ей случайно рассказал, я ж не знал, что она меня так подставит, — бормочет Пьетро. Все никак не получается простить Мистик — женщина не просто обогнала быстроногого спидстера, а еще и сделала это в таком важном вопросе, что вдвойне выть от разочарования хочется.       Вместо того, чтобы ответным щедрым жестом тоже сказать что-нибудь вроде «ерунда, не парься, зато теперь ты есть», Эрик сжимает юношу в поистине медвежьих объятиях. У Максимоффа, кажется, даже самым натуральным образом трещат ребра — но в контексте того, как перед этим натужно трещала, стремясь от волнения порваться в клочья, душа, это все такая фигня и такой мизер, что внимания обращать не стоит. Ребра заживут, да куда они денутся. Пьетро утыкается лбом в небритую щеку отца, со странным наслаждением ощущая кожей колкую щетину, и тоже молчит. Сейчас любое неосторожное слово, которое может сболтнуть Максимофф, разрежет установившуюся доверительную и правильную тишину ловчее опасной бритвы, поэтому юноша предусмотрительно держит рот на замке. Но вместе с тем остро чувствует: молчанием удержать отца надолго не получится, как ни печально. Тишина однажды наскучит, начнет давить и угнетать — и тогда Эрик снова уйдет, опять исчезнет за горизонтом.       Если только Пьетро вовремя что-нибудь эдакое не сболтнет.