Распугать тишину

      Получив наконец разрешение, Пьетро почти восторженно ломает гипс. С наслаждением, не спеша, крошит пальцами, уничтожая все рисунки и загогулины, что сам когда-то старательно вырисовывал на белой поверхности, не оставляет от них и следа — и абсолютно об этом не жалеет. Ни на какие рисунки в мире Максимофф не способен променять свою живую костяную ногу, и речи об этом идти не может. Пол возле кровати густо усыпан белой крошкой, и Пьетро плевать хотел на устроенный им беспорядок. При наличии адекватного веника это все ликвидируется за считанные секунды — а уж хоть один адекватный веник на целую школу-то должен найтись. И еще пару секунд затратить на то, чтобы вымыть физиономию — Максимофф время от времени проводит руками по лицу, отводя в сторону спадающие на глаза серебристые прядки волос, и лоб и щеки юноши щедро перемазаны белой гипсовой пылью.       — Мусоришь?       — За всю свою несчастную жизнь, — гордо соглашается Пьетро, не уловивший в голосе отца и намека на укоризну. Поднимает голову и демонстрирует Эрику удачно обломившийся кусок гипса, на котором практически целиком сохранился рисунок, причем даже, вопреки законам подлости, не самый кривой и неудачный. — Хотя вот этот я, наверное, в пыль и крошку пускать не буду. Сохраню на память, — и, чуть подумав, Ртуть уточняет: — На какое-то время. Пока не надоест.       Эрик кивает — как-то рассеянно, словно он сына толком и не слушает, словно думает о чем-то своем, тяжелом и неприятном. Пьетро напрягается, разом забывая про все свои мелкие житейские радости. И деревянным от напряжения голосом спрашивает: — Что?       Магнето непривычно мнется, как будто стесняется отвечать. Пауза, как кажется Пьетро, растягивается вопиюще неприлично. Уже не просто островок тишины — целая пропасть. За это время, наверное, можно не только выследить и убить мамонта, но и предварительно этого самого мамонта вырастить, отпустить на волю и напрочь позабыть его лицо. Когда пауза практически перерастает в вечность, маленькую, но болезненную, Максимофф с упавшим сердцем догадывается: — Уходишь.       Объяснений Ртуть не приемлет — его такая развертка реальности не устраивает по определению, и не надо рассказывать, что это будет хорошо и правильно. Эрик пытается что-то доказать, наверное, аргументы приводит, но Пьетро зажимает уши и ожесточенно мотает головой.Не хочу понимать, не хочу и не буду. Даже не пытайся.       — Никуда ты нахрен не пойдешь, — говорит Пьетро. Но уверенности, которая сейчас так нужна, в голосе нет ни на йоту, фраза выходит жалобной и даже умоляющей. — А как же я? Я сражен! Я, считай, убит! И как надолго ты меня бросаешь в этот раз? Еще на пару десятков лет, да?       — Я тебя не бросаю, — заверяет Эрик. В голосе Леншерра отчетливо проскальзывают нотки раздражения, да и сам Пьетро чувствует, что сцена начинает отдавать дурацкой бульварной драмой. Перестать набрасываться на отца было бы неплохой идеей. Язык — не сердце, чисто теоретически ему можно приказать завязаться узлом, спрятаться за зубами и признаков жизни не подавать. А на деле — Пьетро захлебывается собственным отчаянным возмущением. И окончательно рассориться с Эриком мешает, наверное, лишь то, что Максимофф, стараясь выкрикнуть все свои обиды разом, глотает добрую половину слов.       Вовремя заткнуться получается не иначе как чудом. Пьетро вскакивает и, оскальзываясь на разбросанных по комнате кусках гипса, устремляется к Леншерру — с раскинутыми в стороны руками и предельно решительным лицом, которое, по-хорошему, должно предварять не иначе как героическое самопожертвование. Крепко обнимает, хотя смахивает это больше на то, как какой-нибудь обезьян обнимает дерево, по которому собрался карабкаться вверх, оставляет на плечах отца отпечатки белых от гипсовой крошки ладоней, только что ноги не поджимает, повисая на Эрике живым упрямым грузом. Леншерр безуспешно пытается разогнуть пальцы, судорожно комкающие его рубашку, а Пьетро тычется кончиком носа в его щетинистую щеку и шепчет много и часто, пересыпая ультиматумы торопливыми извинениями.       Но определенно произносит на каждое «прости» не меньше трех «не отпущу».