Распугать тишину

      Проклятая гипсовая крошка.       Пока гипс похрустывал под подошвами кроссовок, не замечать его было легко и приятно. К нему можно было относиться с пренебрежением, как к мусору, на который фыркнешь, и он тут же послушно сгинет. На расправу с которым выделяешь такую ничтожную частицу своего дня, что не стоит ни замечать ее, ни жалеть о ней.       Думая о «ничтожных частицах» и незначительных секундах, Пьетро как-то никогда не брал в расчет то, что порой даже и такой малости может не быть. Что каждый миг будет ускользать из рук с такой спешкой, что и сверхспособности не помогут догнать.       Что все имеющееся в распоряжении время будет потрачено лишь на то, чтобы лихорадочно впитывать кожей каждое прикосновение и каждый поцелуй. Совсем не по-сыновьи скрести ногтями по обнаженным плечам Магнето, сжимать коленями его бока, словно пришпоривая и приглашая проникать глубже, и просить, отчаянно и молча просить, всем телом превращаясь в горячий зов: пожалуйста, пусть это заставить тебя остаться.       Пожалуйста, пусть я стану для тебя поводом остаться.       Пусть сегодня моя задница будет лучшим из аргументов.       У Эрика — неописуемо горячие руки и губы. И глаза, притяжение которых побороть невозможно, словно Пьетро насквозь пронизан металлом, от кончиков волос до кончиков пальцев. И крышесносно выступающие ключицы, в которые хочется вгрызться зубами, словно голодному псу — в невероятно соблазнительную кость. Пьетро ограничивается тем, что расцвечивает плечи Эрика яркими, стремительно наливающимися багрянцем следами жадных поцелуев. Слово «отец» забывается под ласками Магнето очень быстро и нисколько не терзает совесть Пьетро.       По правде говоря, очень уж долго Эрика не было рядом, воспринимать его как отца изначально получалось хреново. Любить его так преступно кажется юноше более правильным. Более честным.       Казалось бы, какая мелочь может посметь быть в такую минуту?       Гипсовая крошка — имеет наглость. Крошится под плечами у Пьетро и назойливо царапает поясницу при каждом движении Эрика. Постепенно юноша о ней забывает, захлебываясь стонами — такими образцово-ванильными, что вспоминать о них потом получится не иначе как со жгучим стыдом, — но стоит всплыть на поверхность захлестнувшей было с головой волны блаженства, и Пьетро тут же перекатывается на живот, удобно и нагло устраивая подбородок на вытянутой руке Эрика.       — Ты ведь теперь не уйдешь, — уверенно шепчет Пьетро. Крепко держит Эрика за руку и прижимается щекой к теплой ладони. Хотя можно уже быть смелее и наглее, прильнуть к мужчине всем телом, упираясь сосками в чужие ребра, — именно сейчас почему-то Пьетро кажется, что мгновение ускользает из рук и меркнет. Что остались всего лишь считанные секунды до некой дурной, беспощадной неизбежности.       — Теперь уходишь ты. Время пришло, — неожиданно говорит Эрик. Пьетро недоуменно вскидывается, шарит по лицу Магнето растерянным взглядом, и зрачки сжимаются до размеров игольного острия. Перед глазами сгущается тьма — ледяная и беспощадная. Эрик неумолимо проваливается в эту тьму, растворяется в ней, несмотря на все попытки Пьетро его удержать. Пьетро вскидывает руки, пытаясь поймать Эрика за плечи — и видит, как рассыпаются прахом пальцы, словно их пожирает черный огонь. Хочется испуганно вскрикнуть, хочется звать на помощь — но горла почти уже нет, из разомкнувшихся было в крике губ выходит лишь замученный хрип, вытекает медленно и вязко, словно густеющая кровь.       Чернильная тьма поглощает все. И сам Пьетро тоже исчезает в ней бесследно, соскальзывает в черноту, медленно рассыпаясь пеплом. И лишь в последний миг успевает удивиться самым краем угасающего сознания.       Удивительно — но сгорать оказалось вовсе не больно.