Противостояние Пламени и Льда

      Королевство Амареллия — маленькая страна, расположенная на южном острове, с населением всего лишь в пять миллионов человек. Ее вечно зеленые просторы, устланные изумрудными холмами и бескрайними виноградниками, омывают лазурные морские воды, приносящие с собой ласкающий кожу теплый ветер.       Воздух здесь всегда переполнен ароматами: от сладковатого дыхания цветущих вдалеке апельсиновых садов до терпкой свежести распустившихся накануне глициний, свешивающихся тяжелыми гроздьями с каменных заборов и превращающих улицы в большой сиреневый лабиринт.       Земля в Амареллии круглый год дышит неестественным плодородием: скошенная вчера вечером трава сегодня уже тянется вверх сочными стебельками, а яблони, совсем недавно бывшие крохотными саженцами, отбрасывают густые тени на дороги из светлого камня, добытого в местных карьерах.       Даже время в Амареллии, казалось, течет иначе: этой стране не знаком ни изматывающий зной, ни пробирающий до костей мороз — лишь убаюкивающее тепло, под которым растения пышно цветут и обильно плодоносят, а прохожие, глядя на них, счастливо улыбаются.       Корабль мягко пристроился бортом к берегу, вдоль которого были вколочены причальные тумбы, и по набережной пронесся шелест швартовых канатов, нарушив утреннюю тишину столицы. Вопреки красочным ожиданиям Нового Поколения, Астерия встретила их только далекой перекличкой совсем недавно проснувшихся птиц, а не громкой толпой, которую они привыкли видеть в порту Харгеона.       — Как же здесь красиво… — восхищенно выдохнула Сильвия, первой сойдя с корабля.       Гейл, ступивший на землю следом, неодобрительно хмыкнул. Он медленно обвел взглядом местность и заметил, как несколько одиноких прохожих, увидев прибывших чужестранцев, синхронно сложили ладони в молитвенном жесте и зашевелили губами, нашептывая что-то неразборчивое.       — Они здесь все такие странные? — спросил Рин, поддев остановившегося рядом Наша локтем, чтобы привлечь его внимание. Тот лишь безразлично пожал плечами, неотрывно наблюдая за мелькающей впереди голубой копной волос, обладательница которой за сегодняшний день даже мельком не взглянула в его сторону. Интересно, за что она ненавидит его на этот раз?       Наш тяжело вздохнул. Он понимал, что пытаться заговорить с Сильвией бесполезно: она либо в очередной раз огрызнется, либо и вовсе проигнорирует его, поэтому принял решение молча поплестись следом, упрямо не желая отпускать ее дальше, чем на расстояние вытянутой руки.       Волшебники двинулись вдоль набережной, и чем дальше они уходили, тем тревожнее им становилось. Астерия, безусловно, была невероятно красива, но тишина, наполнявшая ее улицы, казалась настолько неестественной, что Новому Поколению на мгновение показалось, что они коллективно лишились слуха.       — Как они тут вообще живут? — удивился Рин, разглядывая невысокие дома с черепичными крышами, покрытыми мхом, который делал их похожими на продолжение холмов. — У них же даже окон толком нет!       — Может, они не любят смотреть наружу? — предположила Розмари, глядя на немногочисленные мутные стекла, выбивающиеся темными пятнами на фоне белокаменных стен, увитых диким виноградом. Почти сразу же после того, как они сошли с корабля, она заметила, что местные все время смотрят себе под ноги, практически не поднимая глаз, словно это было… запрещено?       — Стремное местечко, — усмехнулась Нова, в голосе которой не было ни капли веселья — лишь старательно скрываемое напряжение, которое выдавали ее предательски приподнятые плечи.       — Мне здесь не очень нравится… — тихо признался Ровендо, обхватив ладонью холодные пальцы шедшей рядом Сильвии. Она вздрогнула, когда его прикосновение выдернуло ее из мрачных мыслей о странностях Астерии, и перевела на него сочувственный взгляд. Несмотря на то, что внутри нее самой все сжималось от необъяснимого страха, она успокаивающе погладила Ровендо по голове, надеясь, что ее ласка поможет ему хоть немного расслабиться.       Новое Поколение направилось дальше, бросив затею ждать, пока чей-нибудь силуэт не мелькнет в редких окнах. Им искренне хотелось верить, что местные просто еще крепко спят — рассвет пришел совсем недавно, и горизонт до сих пор был окрашен в персиковые тона — однако леденящее чувство тревоги говорило об обратном.       Что-то здесь было не так.       — Что это? — насторожился Шторм, указав на изящную белоснежную арку, которая вела к широким полям, устланным зеленым бархатом, переливающимся от росы в свете рассветных солнечных лучей.       — «Последние Врата», — ответил Гейл, перелистывая страницы путеводителя, который успел раздобыть в порту Харгеона перед отплытием в Амареллию. — Местные верят, что если пройти под ними с чистыми намерениями, то откроются бескрайние просторы возможностей, — прочитал он, едва сдерживая саркастическую усмешку, вызванную абсурдностью заморского вероисповедания. — А если с грязными — все равно не поможет, но хуже не станет.       — То есть просто арка? — немного поразмыслив, уточнил Шторм.       — То есть просто арка.       Волшебники продолжили путь до отеля, который для них забронировал Лаксус, и чем глубже они продвигались, тем тяжелее становилась тишина Астерии, словно сам город пытался заставить чужаков вернуться на родину. Каждый шаг отражался эхом от каменных стен, заставляя Ровендо вздрагивать, а остальных неуютно поеживаться.       Узкая улочка, по которой осторожно ступало Новое Поколение, неспешно расширилась, превратившись в просторную площадь, вымощенную серым мрамором, который отражал солнечный свет мягким холодным сиянием. Огромный фонтан, из которого била прозрачная вода, журчал тихо и мелодично, но даже этому обычно успокаивающему звуку не удавалось разбавить гнетущую атмосферу, которая давяще опустилась на волшебников с момента их прибытия.       — Мы скоро придем? — спросила Луна, и в ее голосе прозвучали те самые жалобные нотки, говорящие о ее нестерпимом желании поскорее набить брюхо чем-нибудь жирным и жареным.       — Ты всегда думаешь только о жрачке? — поинтересовалась Нова, бросив на нее насмешливый взгляд.       — А тебе какое дело, о чем я думаю?! — вспылила Луна, возмущенная комментариями Новы, при каждой встрече действующей на нее как красная тряпка на быка.       — Заткнитесь обе, — вклинился Гейл, устало потирая переносицу. Мало того, что этот город сам по себе действовал ему на нервы, так еще и эти две неугомонные барышни решили сцепиться прямо посреди улицы, не поделив звание самой бестолковой волшебницы «Хвоста Феи». — Мы почти пришли, так что не ной, — добавил он, глядя на воспрявшую духом Луну с той усталой снисходительностью, с которой обычно смотрят на умственно отсталых детей.       Новое Поколение свернуло на очередную улицу, и перед ними открылся вид на массивный храм из белого камня с завораживающе поблескивающими изумрудными куполами. Здание было поистине красивым, однако не оно больше всего привлекло внимание волшебников, а сидящая на ступенях старушка, облаченная в длинную темную одежду, которая полностью скрывала ее сгорбленную фигурку.       Она почти не двигалась — только перебирала мозолистыми пальцами деревянные четки, глухое постукивание которых сейчас казалось оглушительно громким. Ее глаза, мутные от старости, опустошенно были устремлены вдаль, словно она смотрела не на открывающиеся красоты города, а вглубь себя.       Когда Новое Поколение проходило мимо, она медленно подняла на них глаза, и ее сухие губы изогнулись в неприятной улыбке, от которой по спине каждого пробежал холодок.       Эта женщина выглядела безумнее любого злодея.       Старушка неспешно обвела волшебников взглядом, рассматривая каждого не столько с неприличной, сколько с пугающей внимательностью. Всего лишь спустя пару секунд она отвернулась, позволив Новому Поколению облегченно выдохнуть, — кажется, эта странная женщина потеряла к ним какой-либо интерес, — но стоило мимо нее пройти Нашу, как она вдруг резко подняла голову и уставилась на него с таким лихорадочным блеском, будто перед ней стоял не молодой парень, а поднявшийся из преисподней дьявол.       — Ты… — заговорила старушка, в голосе которой послышался страх, смешанный с отвращением. Наш замер, понимая, что она обращается именно к нему, и не смог пошевелиться, чтобы догнать ушедших вперед друзей, словно что-то невидимое связало его ноги. — Ты проклят… Я вижу в тебе древнее зло…       — Что вы имеете в виду? — спросил Наш, стараясь, чтобы голос не выдал дрожь, только что пробежавшую по его окаменевшему телу. Его сердце пропустило удар, когда он повернул голову в сторону перекрещивающейся старушки, а затем забилось быстрее, чем он смог бы сосчитать эти болезненные удары. Он почувствовал, как непонимающие взгляды друзей, заметивших его отсутствие и вернувшихся назад, обратились на него.       — Ты не человек, — ответила она. — Ты — дитя трех миров, но ни один из них тебя не примет.       Она замолчала и отвернулась в сторону храма, словно искала у него защиты. Наш стоял неподвижно, чувствуя, как слова старушки пропитывают ядом его испуганное сердце. Как эта женщина могла узнать про демоническое проклятие? Он ведь не рассказывал об этом никому, кроме Сильвии, которая поневоле стала свидетельницей пробуждения этой разрушительной силы, дремавшей в нем восемнадцать лет.       Наш вздрогнул, ощутив мягкое прикосновение тонких пальцев, которые он узнал бы из тысячи. Он повернул голову и встретился взглядом с Сильвией, смотрящей на него с почти забытой беспокойной нежностью, по которой он успел соскучиться за месяц, проведенный в недопониманиях и ссорах.       — Наш-сан… — прошептала она, крепко сжимая его запястье, чтобы остановить дрожь, пробравшую все его тело. — Пойдем отсюда.       Наш рассеянно кивнул и наконец сдвинулся с места, чувствуя, как ужас, наведенный на него словами старушки, постепенно растворяется в теплом прикосновении Сильвии, все еще державшей его за руку. Лишь единожды он обернулся, чтобы взглянуть на ту странную женщину, но ее уже не было видно.       В отличие от демонического пламени, которое он видел перед собой каждый раз, закрывая глаза.

***

             Ночи в Амареллии были слишком теплыми для декабря, который уже вовсю покрыл изморозью Магнолию. Здесь не было слышно характерного для этого времени года снежного хруста под ногами — над городом висела все та же давящая тишина, насыщенная ароматом цветущих садов, казавшимся сейчас Нашу слишком приторным и удушающим.       Он попал на крышу отеля через служебную дверь, которую отыскал быстрее, чем Локи успел бы открыть врата и отчитать его за ночные похождения. Наш невольно фыркнул — этот дурацкий Звездный Дух, донимающий его не только пошлыми шуточками и вытекающими из них разговорами о девчонках, которым не было конца и края, даже спустя восемнадцать лет его жизни порой обращался с ним, как с маленьким несмышленым ребенком.       Наш устроился прямо на черепице, чувствуя спиной, как тепло медленно уходит из нагретого за день камня, и уставился на ночное небо. Звезды здесь были особенно яркими, словно кто-то рассыпал по темно-синему бархату горсти крупных алмазов. Они горели так близко, что казалось, стоит лишь протянуть руку, как можно коснуться их холодного и равнодушного к его душевным метаниям сияния.                          Он смотрел на них и думал о том, что даже здесь, совсем в другой стране, звезды остаются неизменными. Та же Кассиопея, каждый раз напоминающая ему о ночи, проведенной не в поместье Беломорт, пока все наслаждались танцами и попивали шампанское, а в поезде до злополучного Клевера, который бесповоротно изменил жизнь всего «Хвоста Феи», и тот же Цефей, неизменно сопровождающий свою жену по мировому небосводу. Они просто сияли, не обращая на него внимания, как сияли тысячи лет назад и будут сиять еще тысячи лет после того, как его не станет.       Наш пытался считать звезды, что обычно помогало ему привести нервы в порядок, но не сегодня — сегодня он постоянно сбивался, и его мысли возвращались к одному и тому же.              «Ты — дитя трех миров, но ни один из них тебя не примет».       Наш усмехнулся, и этот звук показался ему слишком громким в наступившей несколько часов назад тишине. Он провел рукой по лицу, сгоняя крупицы сна, — он все равно не сможет уснуть, даже если очень постарается, — и поймал себя на мысли, что за последние пару месяцев устал сильнее, чем после любой многочасовой тренировки с Локи или отцом.                    Который оказался сильнейшим демоном из книг Зерефа.       Наш зажмурился, пытаясь прогнать вновь всплывшее перед глазами золотистое пламя, пытаясь прогнать образ виноватого Локи, когда тот рассказывал ему о его происхождении, пытаясь прогнать из головы слова Зерефа, безжалостно раскрывшего ему всю правду о Драгнилах.       И тогда перед ним возник другой образ.       Сильвия.       Наш вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что ему на мгновение стало жалко самого себя. Несмотря на то, что ему уже изрядно надоело это делать, он все равно продолжал гадать, что сделал не так. Казалось бы, совсем недавно они веселились, сбегая ранним утром из дома Фуллбастеров, чтобы съездить за подарком для Широ, совсем недавно она улыбалась, когда он дал ей поддержать настоящий лотос, совсем недавно она краснела, затаив дыхание, когда он заколол ее мягкие голубые волосы, всегда напоминающие ему о бескрайних морских просторах, всегда напоминающие ему о свободе, очередной заколкой.       Что же произошло?       Порой ему хотелось схватить Сильвию за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы выбить из нее объяснения, но он понимал, что ничего этим не добьется. Она лишь сильнее разозлится или и вовсе расплачется — что было для него страшнее всего, ведь он еще в детстве поклялся защищать ее, а совсем недавно поклялся защищать ее еще и от себя самого.       Наш не знал, что ему делать.       Он уже почти отчаялся, как именно в этот момент скрипнула дверь, ведущая на крышу.

***

      Шторм не помнил, как пришел сюда.       Луна несколько часов назад замертво завалилась спать, предварительно сожрав половину содержимого меню ресторана, расположенного на минусовом этаже отеля, а он все ворочался на гостиничной кровати, прокручивая в голове ее слова, сказанные так буднично, словно речь шла о чем-то настолько же очевидном, как восход солнца на востоке.       «Ты хороший парень, Шторм. И об этом знаю не только я, но и все остальные».       Он фыркнул, и в этом звуке было больше насмешки над самим собой, нежели раздражения, которое вспыхивало в нем каждый раз, когда он вспоминал, как Луна бесцеремонно вломилась к нему в комнату, воспользовавшись его беспомощным состоянием.       «Все остальные» — это слишком громко сказано. Если под этим Луна подразумевала его младшую сестру, то в таком случае он впервые в жизни был готов с ней согласиться. Ладно, еще, может быть, Ровендо не считает его клоуном-эксгибиционистом, но наверняка видит в нем странного парня, который при малейшем скоплении людей спешит ретироваться или забивается в угол, как дикарь, впервые попавший в общество.       Но теперь, когда в его жизнь ворвалась Шеррон, ему захотелось измениться. Захотелось стать тем, кто не будет отводить взгляд, проходя мимо отца. Захотелось стать тем, кто не будет делать вид, что не существует тупого, но все равно любимого Рина. Захотелось стать тем, кто не будет ловить на себе презрительный взгляд Гейла. Захотелось просто стать тем, кто не будет казаться нелепым.       И Луна, как иногда с ней бывало, попала в яблочко.       Ему действительно нужно завести побольше друзей, но с кого начать? С Рина? Слишком сложно, он почти всю жизнь двойняшек игнорировал его существование. С Гейла? Это невозможно — у того вместо души комок желчи. Может быть, с Наша?       Наш находился где-то посередине. Он был достаточно отстраненным, чтобы не давить на Шторма своей общительностью, но достаточно открытым, чтобы с ним можно было поговорить по душам. Если, конечно, застать не саркастичного раздолбая, а искреннего и понимающего парня.       Это было страшно. Это было очень страшно. Но раз Луна сказала, что ему нужно учиться общаться с другими людьми, значит, он обязан постараться хотя бы ради нее и всего того, что она сделала для него за столько лет их дружбы.       И вот теперь Шторм стоял на служебной лестнице, ведущей на крышу, догадываясь, что найдет там Наша — он слышал, как около часа назад тот вышел из своего номера. Шторм постоял еще немного, прислушиваясь к тишине, доносящейся из-за металлической двери, после чего глубоко вдохнул и наконец толкнул ее.       Ночной воздух, пропитанный легкой прохладой, доносящейся со стороны моря, немного успокоил его разбушевавшееся от волнения сердце. Он сделал неуверенный шаг вперед, едва не поскользнувшись на покрытой росой крыше, и осторожно прикрыл за собой дверь, но та все равно предательски скрипнула, выдавая его присутствие. Шторм крепко зажмурился и замер в ожидании, что Наш прогонит его, как в детстве это делали дворовые мальчишки, которые не хотели с ним играть.       Но этого не произошло?       — Не спится?       Наш медленно повернул голову в его сторону, и под его любопытным взглядом Шторм остро ощутил желание сбежать, пока еще есть возможность. Но было уже слишком поздно — Наш глухо похлопал по черепице, приглашая составить ему компанию.       Шторм неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя себя мальчишкой, перепутавшим дверь и попавшим не туда. Он хотел развернуться и уйти. Он правда хотел развернуться и уйти, но вовремя вспомнил слова Луны, вовремя вспомнил вздохи младшей сестры, уставшей от его нелюдимости, вовремя вспомнил улыбку Шеррон, от которой внутри него все переворачивалось, и набрался смелости подойти.       Наш молча смотрел на Шторма, неуклюже опустившегося неподалеку, и в его взгляде не было ни удивления, ни раздражения — лишь усталость, почти смиренная задумчивость. Расстояние между ними было не меньше полуметра — достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса, и достаточно далеко, чтобы не чувствовать себя скованно.              Некоторое время они просто лежали рядом, глядя на темное небо, усыпанное убаюкивающе поблескивающими звездами. Тишину ночного города нарушало лишь тихое журчание фонтана на центральной площади, поблизости от которой находился отель, и это безмолвие, так сильно напугавшее всех днем, сейчас подействовало на Шторма на удивление умиротворяюще. Он даже осмелился придвинуться чуть ближе к Нашу под видом того, что ему было неудобно на прежнем месте, и теперь лежал от Наша на расстоянии, которого хватило бы, чтобы можно было по-дружески похлопать того по плечу.       Если Наш, конечно, согласится стать ему другом.       — Ты разбираешься в звездах? — наконец нарушил тишину Шторм, стремительно заливаясь краской от запоздало пришедшего понимания, что этот вопрос прозвучал максимально глупо. Черт возьми, естественно, Наш разбирается в звездах! Он ведь Заклинатель Звездных Духов — это его работа!       — Ты шутишь? — рассмеялся Наш, но в его смехе не было ни капли издевки — лишь безобидная насмешка, которая заставила Шторма покраснеть еще сильнее. — Локи с детства заставлял меня запоминать не только их названия, но и расположение на небе, — он скривился, вспомнив все бессонные ночи, проведенные на крыше дома Драгнилов, когда Локи расталкивал его, уже клюющего носом, и с важным видом указывал на очередную звезду.       — Покажешь мне парочку? — попросил Шторм, сжимая вспотевшими пальцами край легкого плаща. А вдруг Наш назовет его необразованным дураком? О, Фейри, что же он наделал!       Наш повернул голову и посмотрел на него внимательнее, чем когда он только поднялся на крышу. В полумраке, рассеиваемом свечением звезд, Шторм поймал на себе его изучающий взгляд и морально приготовился к тому, что Наш пошлет его куда подальше, но тот лишь вздохнул и снова посмотрел наверх.       — Видишь вон ту цепочку из пяти звезд, похожую на зигзаг? — Наш указал на небо, на котором ярко мерцали огоньки, о которых он говорил. — Это Кассиопея. Говорят, что она очень гордилась своей красотой и хвасталась ею настолько, что ее потом за это наказали.       — А вот это? — с искренним интересом спросил Шторм, подразумевая чуть менее заметное скопление звезд рядом с Кассиопеей.       — Это Цефей, ее муж, — ответил Наш, проследовав взглядом за рукой Шторма. — Локи рассказывал, что их созвездия — символ истинной любви и верности.       Шторм задумался, глядя на Кассиопею и Цефея, висящих над их головами. Ему вдруг показалось, что эти две группы звезд — не просто древняя легенда, а нечто большее. Нечто, что он начал понимать только сейчас, когда Шеррон вошла в его жизнь и перевернула ее с ног на голову. И почему-то мысль об этом показалась ему одновременно и утешительной, и пугающей.       — Слушай, Наш… — после недолгого молчания заговорил Шторм, краснея так сильно, что его лицо стало похожим на факел, способный осветить весь квартал, и мысленно проклиная Луну за то, что она заставила его лезть в эту дурацкую откровенность. — А у тебя бывает такое, что ты хочешь быть рядом с человеком, но не можешь?       Наш замер. Он перестал созерцать звезды и посмотрел на Шторма, и в его взгляде было что-то такое, от чего Шторму захотелось провалиться сквозь черепицу. Он открыл рот, чтобы извиниться за то, что лезет не в свое дело, но Наш вдруг улыбнулся — печально, почти болезненно, вынуждая сердце Шторма сочувственно сжаться.       — Бывает, — тихо ответил, и в его голосе не было привычной саркастичности — лишь с даже нескрываемая тоска по той, которая игнорирует его существование уже около месяца.       Шторм задержал на нем взгляд, чувствуя, как в груди разрастается давно забытое чувство, похожее на то, которое он испытал, когда много лет назад Луна позвала его поиграть в салочки.       — Ты же про Сильвию? — уточнил Шторм, внезапно набравшись смелости продолжить этот разговор. Он понимал, почему его младшая сестра так обозлилась на Наш, но не мог ему об этом сказать — Сильвия сама должна признаться в своих чувствах. Для начала хотя бы самой себе.       Наш отвернулся, но Шторм все равно заметил, как в его глазах промелькнула боль, смешанная с нежностью, и отчаяние, разбавленное надеждой. Он молчал так долго, что Шторм уже перестал надеяться получить ответ и в сотый раз пожалел о своем вопросе.       — А ты про Шеррон? — наконец спросил Наш, пытаясь уйти от прямого ответа, потому что ответить честно — значит, признаться в чем-то таком, в чем он пока не был готов разбираться.       Шторм вздрогнул, услышав ее имя, и его щеки вспыхнули с новой силой. Он хотел отшутиться, чтобы вернуться в хорошо знакомую ему колею насмешек, но слова предательски застряли в горле. Потому что Наш был прав. Он думал о Шеррон. Он все время думал о Шеррон.              — Ты влюбился, Шторм, — неожиданно сказал Наш, и Шторму захотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его раз и навсегда. Неужели это было настолько заметно?       Он открыл рот, чтобы возразить, но отрицать очевидное было бы невероятно глупо. Да, он влюбился в Шеррон. Влюбился настолько, что ее образ не давал ему покоя, когда он оставался наедине со своими мыслями.       — А ты когда-нибудь влюблялся? — поинтересовался он, тут же захотев откусить свой чересчур длинный язык. Какое право он имел лезть в личную жизнь Наша? Они ведь даже не были близкими друзьями, чтобы свободно обсуждать такие вещи!       — Когда, Шторм? — рассмеялся Наш, глядя на Шторма с той самой снисходительностью, с которой смотрят на бестолковых котят. — Я всю жизнь кручусь около Сильвии, чтобы с ней ничего не случилось, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько безнадежной тоски, что у Шторма кольнуло в груди.       Непроизвольно его губы изогнулись в кривой улыбке. Неужели Наш совсем не понимает, что происходит между ним и Сильвией? От их любовной драмы, которую они сами себе создали, будучи двумя трусливыми и глупыми подростками, устали уже все, включая Старшее Поколение «Хвоста Феи».       Но наблюдать за Нашем без его привычной маски балагура становилось все интереснее. Шторм знал, что со временем Наш придет к осознанию своих далеко не дружеских чувств, а пока этого не случилось, ему оставалось лишь наблюдать за тем, как его младшая сестра пытается обмануть саму себя, неоправданно считая, что она не нужна Нашу, как женщина, которую он был готов всю жизнь носить на руках.       — Ты показывал Сильвии звезды? — спросил Шторм, догадываясь, как много для Наша значит на первый взгляд обычное созерцание мягко мигающих точек в небе — это было чем-то личным, чем-то, что он хотел разделять только с ней.       — Да, — ответил Наш, глядя на звезды с такой теплой ностальгией, что уголки губ Шторма невольно потянулись вверх. — Много раз.       — Я тоже покажу их Шеррон, когда мы встретимся в следующий раз, — воспрявши духом, поделился Шторм, и в его голосе впервые за весь разговор послышалась решимость, с которой он обычно выходил на поле боя. — Я покажу ей Кассиопею и Цефея и расскажу, что они означают.       — Она оценит, — одобрил Наш, улыбнувшись той самой редкой улыбкой, которую он дарил только самым близким.       Шторм кивнул, чувствуя, как внутри него разливается тепло, появлявшееся каждый раз, когда он думал о Шеррон. Он посмотрел на звезды и вдруг понял, что не так уж и безнадежен — просто ему нужно стать смелее, чем маленький мышонок.       Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была наполнена пониманием, которое зарождается между людьми, прошедшим через нечто общее. Глядя на Наша, Шторм вдруг поймал себя на мысли, насколько взрослым и одновременно юным он кажется. Всю жизнь он был для него всего лишь младшим братом Луны и лучшим другом Рина и Сильвии, но сейчас, после этого разговора, он увидел в нем человека, который тоже боится, который тоже сомневается, тоже ищет ответы на вопросы, которые не дают ему покоя. И в этом осознании было что-то освобождающее.       Может быть, сейчас у него появится возможность узнать Наша получше? Может быть, сейчас есть возможность завязать хрупкую, но настоящую дружбу с кем-то, кроме Луны? Ему казалось, что Наш не обращает внимания на его нелюдимость, и от этого дышать становилось легче. Создавалось впечатление, что они достигли какого-то общего понимания — того самого, которое не требует слов.       — Думаю, на сегодня нам обоим достаточно душевных разговоров, — сказал Шторм, поднимаясь на ноги, затекшие от долгого пребывания на крыше.       Несмотря на ворох мыслей, которые сейчас настойчиво гудели у него в голове, Шторм почувствовал себя на удивление легко. Теперь он понял, почему все тянутся к Нашу — в нем было что-то такое, что заставляло людей открываться. Возможно, его уверенное спокойствие, возможно, умение слушать или же и вовсе то, что он никогда не притворялся тем, кем на самом деле не является.       — Твоя правда, — согласился Наш, отряхивая штаны от невидимой пыли. Он поднялся следом и потянулся, разминая уставшую шею.       Он даже подумать не мог, что обычное желание подышать свежим воздухом и полюбоваться звездами обернется для него откровенным разговором с немногословным Штормом. Но он не жалел. Ни капли.       Они направились к двери, ведущей в отель, и их шаги эхом раздавались в ночной тишине. Перед тем, как спуститься по лестнице, Шторм на мгновение остановился и бросил взгляд на звезды, продолжающие заливать своим сиянием улицы Астерии.       И хранящие в себе тайны, которые еще предстояло раскрыть.

***

             Нова ворочалась в постели уже второй час, но сон упрямо обходил ее стороной. Простыни казались слишком теплыми, подушка — слишком жесткой, а воздух в номере — слишком спертым, хотя она открыла окно сразу же, как только они заселились. Астерия дышала влажным теплом, смешанным с насыщенным ароматом цветов, и этот сладковато-приторный запах вызывал у Новы не наслаждение, а раздражение.       Хотя, признаться честно, сейчас ее раздражало все. И эта проклятая страна, и эти странные жители, больше похожие на сборище заблудившихся сектантов, и этот чертов Гейл Рэдфокс, который сегодня демонстративно игнорировал ее на протяжении всей дороги от порта до отеля, взяв, по всей видимости, дурной пример со своей не менее дурацкой кузины-истерички.       Нова фыркнула и перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Она все никак не могла найти ни одной внятной причины, чем именно умудрилась задеть его тонкую душевную организацию на этот раз. Он просто вел себя как обычно — как высокомерный мудак с книгой вместо души, и это бесило ее сильнее, чем если бы он открыто спорил или грубил. Его молчаливое презрение было оскорбительнее любых слов, от которых неженка-Ровендо упал бы в обморок.       Она попыталась уснуть, но перед глазами вновь и вновь образ бледного Наша, безмолвной церкви и жуткой старушки, которая так испуганно назвала его дитем трех миров. Нова видела, как померкли его глаза, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев, как Сильвия, забыв обо всех своих глупых обидах, бросилась к нему, чтобы увести подальше. Она до сих пор не понимала, что именно тогда произошло, но одно ей было ясно точно — Наш что-то скрывает. Что-то, что связано с каким-то проклятием, о котором сказала та сумасшедшая старуха.              Нова отчаянно застонала, понимая, что провалиться в глубокий сон до самого утра ей не удастся, и села на кровати. Она не хотела думать об этом. Не сейчас. Она хотела лишь выпить что-нибудь холодное — может быть, даже алкогольное, — и забыть обо всем на свете. Кажется, на минусовом этаже должен быть круглосуточный ресторан — она мельком видела табличку, когда они стояли на ресепшене в ожидании ключей от своих номеров.       Нова лениво сползла с кровати и накинула на плечи легкую шелковую накидку, чтобы прикрыть неприлично короткую пижаму, после чего бесшумно выскользнула из номера и оказалась в пустом коридоре, освещенном лишь редкими настенными бра, которые отбрасывали на светлые стены мягкие тени.       Она спускалась по лестнице, настороженно оглядываясь по сторонам. Тишина здесь была не менее давящей, чем на улицах Астерии, и на мгновение ей показалось, что за ней кто-то наблюдает. Нова опасливо оглянулась назад, но ее глаза нащупали лишь одинокую пустоту, наполняющую царящий в отеле полумрак. Она выдохнула, однако необъяснимое чувство беспокойства никуда не делось, а лишь усилилось.       Что-то в этом проклятом месте было не так.       Оказавшись на ресепшене, Нова подошла к двери, ведущей к лестнице на минусовой этаж, и замерла, снова ощутив на своей спине чей-то пристальный взгляд, словно кто-то невидимый шел за ней всю дорогу от номера. Ее рука, протянутая к дверной ручке, задрожала, а сердце, сначала бухнувшее в низ живота, резко подскочило к горлу. Она вздрогнула и обернулась, когда тишину неожиданно разорвал звон настольного колокольчика для вызова администратора.       И вновь никого.       — Успокойся, — прошептала она, обращаясь к самой себе. — Ты не в ужастике, блин, а просто в стремном отеле.       Вобрав в легкие побольше воздуха, Нова наконец повернула ручку и на ватных ногах спустилась в ресторан, встретивший ее приглушенным светом, запахом старого дерева и дорогого алкоголя, смешанного с терпким ароматом еще не выветрившегося табака. Заведение, как и ожидалось, оказалось пустым, если не считать одну фигуру, склоненную над блокнотом.       Гейл сидел за столиком в самом дальнем углу зала, держа в одной руке стакан с чем-то темно-янтарным, издалека напоминающим виски, а в другой — авторучку, которой неторопливо водил по кремовой бумаге. Он не обернулся, когда она вошла, — либо не заметил, либо сделал вид, что не заметил. Второе было наиболее вероятным.       Нова усмехнулась и, не раздумывая, направилась к нему. Она шла нарочито громко, чтобы предупредить его о своем приближении, но Гейл все равно не обращал на нее внимания. Он продолжал писать, словно она была призраком, которых здесь, судя по всему, было навалом.       — Мучаешься от бессонницы или от бессовестности? — спросила она, бесцеремонно опускаясь на стул напротив.       Гейл наконец поднял на нее взгляд — медленно, почти неохотно, и Нова позволила себе немного расслабиться, заметив в них знакомую усмешку, которая появлялась всякий раз, когда он собирался сказать что-нибудь колкое.       — Ты выучила новые слова? — поинтересовался он, приподняв бровь. — Похвально.       Нова хотела огрызнуться, но вместо этого подозвала официанта и заказала стакан прохладной воды. Когда она повернулась обратно к Гейлу, он вновь что-то записывал, лениво потягивая виски, в котором мелодично звенели кубики льда.       — Что ты там все строчишь? — с напускным безразличием спросила Нова. — Список мест, которые нужно обходить стороной, чтобы не столкнуться с местными шизиками?       Гейл отреагировал не сразу. Он дописал предложение, аккуратно поставил точку и только потом поднял на нее глаза.       — Свои наблюдения, — ответил он, откинувшись на спинку кресла, оббитого коричневой кожей, скрипящей при каждом движении. — В частности, тот странный разговор со старухой у церкви.              Нова почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она перевела взгляд на стену, на которой висела картина с изображением ночной Астерии, и попыталась найти в этом пейзаже что-нибудь успокаивающее, что поможет ей выбросить из головы мрачные об этом жутком городе.       Но не нашла.       — Она смотрела на него так, будто увидела перед собой демона, — наконец отозвалась Нова, и ее голос прозвучал скорее болезненно, нежели задумчиво. Она помнила, как лицо Наша исказилось от ужаса, и даже сейчас ей все еще было его нестерпимо жаль, несмотря на то, что она была практически не способна на такие эмоции.       Гейл хмыкнул и отпил немного виски, рассасывая во рту почти растаявшие кубики льда. В его глазах промелькнуло нечто похожее на размышление, подогревшее интерес Новы к этому разговору. Возможно, первому после вечера, проведенного в поместье Беломорт, когда он кружил ее в библиотеке так легко и просто, словно они были созданы для того, чтобы танцевать вместе.       — Кто знает, что скрывает этот Смазливый, — Гейл пожал плечами с видом человека, говорящего о погоде.       Нова почувствовала, как ее пальцы под столом непроизвольно сжались в кулаки. Она хотела ответить что-нибудь резкое, чтобы защитить Наша, ставшего ее первым и пока единственным другом, но слова застряли в горле.       Потому что Гейл был прав.       — Или ты была слишком занята мыслями о том, как бы затащить его в постель, чтобы обратить на внимание на его странности? — эти слова вырвались наружу быстрее, чем Гейл успел осознать, как они прозвучат, но он устал. Он правда устал, что Нова вечно вьется вокруг этого придурка-Драгнила, как мотылек вокруг огня, словно он единственный мужчина на всей планете.       И больше всего он боялся, что для нее так оно и есть.       — Что ты хочешь этим сказать? — голос Новы прозвучал резче и громче, чем она бы того хотела. — Что я думаю только о том, как бы с ним переспать?       — Я думаю, что ты смотришь не на того, кто смотрит на тебя.       Повисла тишина — тяжелая, полная взаимных обид и недосказанных слов. Нова замерла, чувствуя, как ее сердце, только что пронзенное его грубыми словами, вдруг забилось быстрее, а по телу разлилось то противное тепло, которое согревало ее каждый раз, когда он говорил что-то неоднозначное.       Некоторое время они просто молчали, глядя друг на друга, а затем Гейл поднялся, повел затекшими плечами и неторопливо задвинул кресло под стол. Он взял свой блокнот и авторучку, бросил парочку купюр, которые получил в обменнике, прежде чем заселиться в отель, в качестве чаевых официанту и, не оборачиваясь, направился к выходу.       Нова смотрела ему вслед, желая окликнуть его, желая потребовать извиниться или хотя бы объяснить, за что он так сильно на нее злится, но не смогла заставить себя произнести ни слова. Она лишь сидела на том же месте, где он оставил ее, обезоруженную его словами, и сжимала стакан с водой, к которому так и не притронулась.              «Ты смотришь не на того, кто смотрит на тебя».              Против собственной воли она вспомнила, как он смотрел на нее в библиотеке поместья Беломорт, когда они танцевали, как его руки лежали на ее талии, как он кружил ее, словно они были созданы для того, чтобы всегда двигаться вместе, как он улыбнулся ей тогда — с тем же теплом, с каким улыбнулся, приглашая ее вступить в «Хвост Феи».              Нова с силой поставила стакан на стол, расплескав половину воды, которая оставила на темном лакированном дереве мокрый след. Она безостановочно прокручивала в голове его слова, его проклятое невозмутимое лицо, которое никак не могла стереть из памяти.              Потому что не хотела.