Лишних нет. По закону Джа.

Замешкались в прихожей, долго справлялись с замками, запретами и усложненным ритмом дыхания. Поспешно выворачивали куртки наизнанку и путались в них ногами, почти рассмеялись, но не успели - развернувшись друг у друга в руках и запаяв рты поцелуями. Один опаснее другого, у Юнги загорелись кончики пальцев, почти всегда холодных до этой минуты. Он прочувствовал бегущие от лунок ногтей искорки и поймал их где-то на сгибах локтей, куда впились пальцы Чонгука. Когда у него кончилось терпение и началось абсолютное желание, Юнги уловил, что потерялся, не ощущая ни требований, ни намёков. Вокруг так темно, а от Чонгука пышет жаром, о его плечи бьются запястья, и его руки медленно спускаются с талии на бёдра, подсказывая, что у Юнги есть контуры, и он до сих пор здесь. Хён подает признаки жизни лишь слегка задрав младшему мягкий рукав. Осторожно и без напора, Чонгук почти элегантно расстёгивает ему рубашку, откалывая пуговки на ощупь, и весь путь вниз по шву слышны только его цепляющие вздохи. На высоте собственного роста у Юнги еще никогда не кружилась голова, он вжался в стену и сиротливо съёжился, потом вздрогнул, вспыхнув заново от поцелуя, которым Чонгук подписал его правый сосок. Покрывшись мурашками, Шуга сполз ниже, и Чонгуку пришлось его ловить, улыбаться в дрожащие губы и с охотой прописывать пируэты языком, то ли добавляя ему уверенности, то ли отнимая последнюю. Рубашка вспорхнула и опустилась на расстоянии вытянутой руки Чонгука. Оголены долгожданные сахарные плечи, их изгибы Чонгук греет неторопливым причмокиванием. Юнги всё еще не верит, что им дозволено сверх допустимого. Задрожавшие губы хёна, флёр его прикосновений к рёбрам, он допытывается сдвига с мёртвой точки. И несколько минут Чонгук ждёт, плотно прижавшись к нему и воздушно целуя в шею. Он понял интуитивно: пора, когда Юнги стал твёрже, пугливо подался вперёд и показался подтаявшим. Чонгук взял его на руки и отнёс в спальню, уложил на кровать и бережливо накрыл собою, не обрывая поцелуя, а затем провел ладонью по паху, пригляделся и прислушался. Сдерживаемые глухие стоны текут фоном на тусклом лунном отблеске, высвечивающем чёлку, переносицу и губы, белокожий хён выткан серебристыми нитями, и Чонгуку следует порвать их всех. А лучше развязывать. Долго и старательно, как он готов ради него и только. Юнги немного забавляет эта его торжественность и аккуратность, и одновременно заставляет сердце рваться клочьями от трепетности каждой секунды. У них будто медовый месяц, которого не заказывали. Сдаваться ему вот так. Шуга может себе позволить. Чонгук читает его реакции и наизусть знает полотно тела, знает, что у Юнги чувствительная левая сторона шеи и чуть ниже, потому что однажды он дышал ему в спину, стоя в очереди на умывание. Шуга ослаблен и обозлён, удерживает равновесие, представляя, что падает с горизонтальной поверхности. Невозможно. Смогут ли они зайти дальше, когда Юнги скрипит зубами на то, как Чонгук стягивает с него джинсы, когда его пальцы уже режут ему предплечья…? Преодоление новой высоты. Чон прикоснулся к его члену и пальцем размазал капельку по головке. Шуга застонал и закусил кулак, удивляясь тому, куда запропастилось мужество и что еще за блядская горячка колошматит его с такой мощью. Чонгук зацеловал ему живот, мягко обкусал сухожилия на внутренней стороне бёдер и взял в рот. Его теплая макушка запоминается ладони Юнги, как нечто особенное, вроде ласкового котёнка. Неслабо подкинуло в воздух. Месяцы воздержания рвутся напирающим морем, запертым в шкатулку. Юнги разжевывает понимание того, что действительно хочет его, Чонгука. Сильнее, чем обещанный организму косяк, желание которого сушит безжалостно. Надежда хранить верность единственному потеряла смысл, она растоптана и вывешена дряхлой тряпицей. Мануальная терапия действует успокаивающе: Чонгук разглаживает любые сомнения. Речь заменила телепатия. Нащупав лубрикант, Чонгук взялся за ленту презервативов, чтобы оторвать один, но Юнги забраковал попытку: приложив палец к его запястью. Нет? Нет, ни за что, не убивай ощущений, не брезгуй мной, бери, какой есть. Чонгук поразительно спокоен, хотя внутри всё заиграло и повзрывалось фейерверками к чёртовой матери. Пролитая ледяная спираль брызгами разошлась по прессу, Юнги поджал ноги и привстал на локтях, чтобы содрать зрение о темноту и убедиться, что Чонгук не ошибается. Если бы он был недостаточно серьёзен, они бы не дожили до этой минуты. Указательный и средний внутри. Зажитые раны издают фантомные боли. Юнги кривится и запрокидывает голову, отвлекаясь на космическое пятно потолка. Чонгук трахает его пальцами и приникает с ласками к члену, доводя ощущения до приятных. Заниженное мычание хёна прерывается: Чон балуется, пришлёпывая членом по его мошонке, насмотрелся грязного. Шуга заведён, но ругаться на него не смеет. Он и не вспомнит, сделал ли он намёк сам или Чонгук вынудил его широко раздвинуть ноги и опрокинуться на лопатки. Но это случилось, закономерно и просто перетекая из предварительного ритуала к кульминации. Приостановка на незначительное «надышаться». Набрав воздуха в грудь, Чонгук входит и плавно падает, просовывая руки под миниатюрным телом, короткими пунктирными линиями прокатываясь по коже. Перелив из тени в свет, сцепленные на затылке пальцы. Стон. Юнги заходится им первым, парализованный обожающим взглядом, прикосновениями, чувствами, которых хватит на сотню, а на двоих - захлебнуться. Тогда прорезалось переворачивающим внутренности хрипом: — Бан… ни… И Шуга затискал его, принимая глубже вовнутрь, откликнулся на затянувшееся мучение взасос. Топленый воздух-пюре взбивается между телами. Молочная нежность его рук, толчки размеренные и тихие, вразрез с теми, скотскими. Юнги кайфово и совсем не страшно. Чонгук - превосходный любовник, но если бы Юнги спросил всех, кто был раньше, он догадался бы, что так выкладывается он впервые, отдавая больше, чем можно вообще дать. Чонгук маркирует влажную плоть, наращивая темп, спиливает огрубевший доспех и даже не обижается на растягивающиеся царапины на боках, которые Юнги переплетает решётками и выгибается, беспокоя нервозным голосом. Не прогадать в том, что он настолько чувствителен - чудо. Снова родной запах, какой Юнги распознаёт только у Чонгука и будет сокрушен, выяснив, что это взаимно. Каменное тело, отвердевшие вены - Шуга ощупал Чонгука едва ли не насквозь, тот вымочил слюной его кадык и приподнял, продолжив натягивать полусидя. Юнги не подозревал, что его кости подвержены гибкости и разрушению, не подозревал, что на его коже припрятано минное поле, от которого Чонгук избавляет тесными касаниями и, в конце концов, удобно удерживает за ягодицы, силясь высмотреть что-то в напрочь пьяных глазах. Юнги штормит и разрывает, на висках, под носом и ртом собралась влага. У Чонгука тоже. Можно слизать солёное и умереть от обезвоживания. Умереть от того, как он смотрит, пока они проходятся по самым краям и дерут кожу о терновое ложе. В неприятности влипли оба. Не история-сказка, не об окрыленных, но сломленных и исцеленных. Дышать ровнее, не сбиваться… Как можно, когда опаляет мышцы и по всем узелкам нервов вколачивается по раскаленному гвоздю? Значит, сбиться. Одновременно набросились, топя стон в резком поцелуе. Оргазм вытянул их вдвое и встряхнул, сталкивая и разъединяя. Юнги скрестил руки на мускулистой шее младшего, массирует ему голову, касаясь скул вымокшими ресницами. Шуга ластится, наперед угадывая, что Чонгук любит это и совсем растеряется. Откуда он умеет, где выучился? Чонгук знал, на что шёл и с кем. Доверительный поцелуй ладони, кивок. Шуга слабенько и науки ради прикусывает ему ухо и проводит кончиком языка по хрящику, отталкивает на спину и замедленно переворачивает на живот. Юнги начинал с этого, он должен вспомнить. Никто не уступит ему с такой же охотой. Чонгук замер в предвкушении, подтянув к груди подушку и, выпятив зад, закусил побольше ткани. И знал, что придется кричать, когда хён обозначит себя губами. Он раздвинул половинки пальцами и протиснул кончик языка, прижимая горячие щеки так ощутимо, что Чонгуку подурнело. То, что он творил своим языком несравнимо ни с чем, Чон еще не переживал ничего подобного, глуша просыпающиеся бешеные стоны. В руках Юнги массив удовольствия и распоряжаться им он волен, как пожелает. Вылизав Чонгука, Юнги поднялся выше и покусал ему выпирающие лопатки, загривок, подышал на ухо и увидел ухмылку, которую тут же зацеловал. Размазав по его пояснице смазку, Шуга целует два пальца в жесте знака «мира» и даёт их поцеловать младшему. Дальше абсолютная нирвана, Чонгук прогибается под ним и наталкивается сам. Несколько минут пошлого танца. Осмелев, Юнги делает однозначный выпад и замедленно пропадает в Чонгуке, сближаясь и плотно прижимаясь сзади. Всё напряжение приходится на поясницу, но у Юнги неожиданно много сил для того, чтобы успевать двигаться и целоваться, собирая вздохи с губ младшего. Сотрясающая волна. Какой-то новый осмысленный уровень. Размазывая бело-прозрачный крем по бёдрам, они как-то забылись о том, что не пошлостью единой, что живут в мире, отличающемся от нынешнего, жаркого. Последнее слово - не исключительное право. На равных. Они на равных, сломав так многое, что оно скрипит под прикосновениями. И в царствии разметавшихся простыней и лучей-складок, темных пятен на белом, синеватых на сеточках кожи, им одинаково удобно в любой роли. Юнги никогда так не уставал. От поцелуев, которыми нереально насытиться, которые Чон приправляет щепоткой остроты и давлением «как в последний раз». Юнги неспокойно за него, за них. Засыпая на боку, оцепленный объятиями, он целует его грудь и испытывает странное, очень странное чувство-пожелание. Родиться с ним где-нибудь в другом месте или на другой планете и прожить всё с самых первых дней, заново.

***

….Тэхён с опаской посмотрел на Чимина еще раз. Как на безумца, сбежавшего из-под стражи. Оставленный позади трах, растерянный Хосок и случившееся угнетают куда хлеще, чем минувшая ссора. — Ты специально это провернул? — Тэхён хватает его за яйца, поджимая к углу душевой кабинки. — А что, если и так? — лукаво щурится Чимин, натирая рукой Тэхёна свой член. — Считаешь это унижением? — Мы были против этих отношений. — Кто - мы? Возможно, Юнги был прав, когда называл нас ебанутыми извращенцами. Думаю, он попал не в бровь, а в глаз. — И что дальше? — Хочешь - ебись с ним, хочешь - со мной. Похоже, он заигрывает, потому что голос хрипит и больше не контролируется разумными мотивами. Он не придает сказанному значения и тем самым невольно насмехается. Тэхёну непривычно чувствовать себя униженным. — Хосок мне не нужен, — Тэхён обнимает Чимина и гладит его мокрую намыленную спину, пробасил ухо до самого мозга. — Мне нужен ты. — Однако, он любит тебя. — Ему придется пережить это. — Я не издевался над ним, когда попросил вас поцеловаться, — Чим шепчет Тэхёну в губы, по его виску стекает вода. — Я издевался над нами всеми. Брал на слабо. Знаешь, что самое тошное? Что мне Хосок не казался лишним. Что если бы мы с ним трахнули тебя или вы меня, а потом мы его, всё было бы охуенно правильно. Мы не мешаем друг другу. Вороша Чимину волосы и диковато улыбаясь, Тэхён чмокает его в лоб. Чокнуться можно. — По-моему, Юнги хён всегда прав. Решить, чем тешить себя дальше не так-то просто. Целуясь под бушующими струями в душе, Чимин переходит в наступление, пришвартовывая Тэхёна к стене и надрачивая, попутно обрисовывая словами предстающие в фантазии позы для их проклятой групповухи. И Тэ ведётся, постыдно выкрикивая два имени.

***

Шуга светится и напевает песенки. Светится и лучится солнцем, глаза блестят, кожа здоровая-матовая, движения лёгкие-парящие, он не выглядел так замечательно с тех пор, как однажды улетел и обещал вернуться Намджун. Чимин налюбоваться им не может и чувствует укол совести от того, что подкидывает тухленьких вестей. Но смолчать будет некрасиво, как минимум. — В смысле, блядь…? — Юнги спрятал улыбку и нахмурился, навесив на кассу последние пачки с резинками. — То есть, вы опять втроём? Чимин обвел блуждающим взглядом торговый зал. Юнги прикрыл лицо ладонью. — Охуеть. И ты инициатор. — Как ты узнал? — Я много читаю, — бубнит Шуга. — К гадалке не ходи, ясно. Ну что ж, удачи вам, ребята. Не хочу и не буду встревать в ваш гаремный праздник. — Вроде ты никогда не выступал за моногамию, — усмехнулся Чимин. — И до сих пор не выступаю. К вашему пиздецу пора бы и привыкнуть, конечно. Стопроцентно не скажешь, но, кажется, Чим ждёт каких-то указаний. Иными словами, помощи, к которой так привык. — Это не моё дело и никогда им не было, — отмахнулся Юнги, сдавшись щенячьим глазкам. — Спросишь, что ж я раньше так пёкся о вас? Ну, любой родитель помогает чаду, пока оно не научится жить самостоятельно. — То есть, никаких осуждений и подъёбов с твоей стороны я не услышу? — Ты - нет. А твои сучечки… Не гарантирую, что смогу держать рот на замке. Расхохотавшись, они уселись на время обеда за стол, как делали это в старые добрые времена и заели кофе аппетитными сэндвичами, приготовленными явно не рукой Юнги. — Офигенно выглядишь, — не сдержался Чимин, его подмывает поговорить о переменах. — Просто потрясающе. — Да? — Юнги подцепил пальцами воротник джемпера. — А я знал, что мой новый кондиционер для черных вещей будет действовать магически. — О нет, фишка точно не в одежде. Сияешь изнутри. — Избыток фосфора, наверное. — Протеина, ты имел в виду? Чимин заслужил неслабый подзатыльник. — Команды не было пиздеть, — он чуть зарумянился, и Чимин подумал, какой же он иногда милашка. — В отличие от вашей, моя личная жизнь не подлежит огласке и обсуждению. Извини, дружище. — Окей. Не буду приставать. Я чего пришёл-то… — Ой, да ладно, мы добрались до сути! — Юнги всплеснул руками. — Наконец-то, ага. Мы втроём собираемся на четыре дня сгонять к родителям Тэхёна, которые собрались в гости к родственникам. Короче, надо за домом присмотреть. Я с работы отпросился, Тэ с Хосоком с учёбы. Думаю, полезно будет развеяться. Юнги подпер щёчки руками и часто заморгал. — Ну давай, расскажи мне еще, что вы будете огородом заниматься и Гамлета по ролям читать. — Вполне возможно. Под Моцарта. Закатив глаза и молча поднявшись, Шуга с присвистом пробил три тюбика лубриканта и ленту презервативов, а также пирамидку анальных шариков и роскошный блядо-прикид, пакетик протянул опешившему Чимину. — Отпразднуйте хорошенько своё воссоединение. Добавить что-то, кроме благодарности, у Чимина не хватило духу. Где-то подсознательно он чует, что всё это дерьмо снова сводит их ко дну.

***

Младший не переезжает, придерживается старых порядков. Знает, что Юнги не любитель внезапных обжиманий (от этого уже цветет пару синяков), а также не ратует за совместный лад-быт. Уважает то, что есть у них по отдельности. Тем не менее, в какой-то момент Шуга разительно меняется, предпочитая оставлять Чонгука на ночь и часто спрашивая, что нового, прижимаясь к нему крепче и поддерживая регулярную связь по телефону. Пару дней назад Юнги пришло сообщение, на которое он не мог не отреагировать. Адрес и чёткое условие: «Приходи или больше никогда не увидишь Чонгука» В богом забытый бар без посетителей он пришёл почти спокойным, так как сразу же созвонился с младшим, который пребывал с отцом в мастерской. Пойти стало делом принципа. Юнги резало вдоль и поперек от осознания того, кому принадлежит авторство послания. Отогнав бравых парней подальше, Намджун подошел к нему сам, вполне решительно коснулся щеки и погладил. Одержимость даже его челюстной косточкой всё еще присутствует. Юнги затих, но не дрогнул, глядя исподлобья и вонзив ногти в мякоть сжатых ладоней. — Привет, Юнги. — Хует, — огрызнулся он, отмахиваясь от чужой руки с видом полнейшей брезгливости. — Лучшего повода для встречи твоя гениальная башка не родила? — К сожалению, извини, — Намджун указал за барную стойку. — Давай присядем и поговорим. Подошедшему бармену он заказал кофе и закусок, к которым Юнги не намеревался и притрагиваться. Пристально вглядываясь в отрешенную фигуру в чёрном, Намджун сокрушенно вздохнул. Он потерял его. Трудно не заметить, как Шуга изменился. На иное Намджуну рассчитывать и не стоило. Достав из кармашка косяк и зажигалку, Юнги без спросу прикурил и, всколыхнув дым, велел говорить уже что-нибудь, потому что всю ночь он здесь просрать не намерен: незачем. — Я не надеюсь на прощение. Но попросить его обязан. В том числе и за действия своего отца. Прости, — Намджун не нашел в лице напротив отзыва, заговорил тише. — Мне удалось отговорить его от дальнейшего преследования тебя и заверить, что я разберусь сам. Пришлось сказать, что ты взял деньги. Если что, ты получил на руки десять миллионов вон. — Как я понимаю, ты положил их себе в карман, — усмехнулся Юнги, сбрасывая пепел на поцарапанную столешницу. — На что потратишь? Он молча придвинул связку ключей с синим брелоком. — Это от полностью оборудованной студии в Каннаме, которую я выкупил. Прими, но не как подачку, а в качестве доказательства моему отцу. Так нужно, Юнги. Ради твоей безопасности. Обалдев, Шуга замер, оценивая масштабы происходящего. Его охватило злобой. — В жопу их себе можешь запихнуть, с полностью оборудованной студией в придачу, — поднимаясь, Юнги затушил самокрутку и собрался на выход. — Юнги, пожалуйста, выслушай меня, — Намджун удерживает его за руку. — Моя будущая жена - дочь криминального авторитета... — Ну охуеть теперь! Пусти! — Шуга отпихивает его, и Намджун не приближается ни на шаг, веля вскинувшимся телохранителям выйти вон. — Для тебя это мало что значит, понимаю, но… — лепечет он и поднимает влажный взгляд. — Но я до сих пор люблю тебя. И только поэтому хочу, чтобы с тобой всё было в порядке. Даже если я не смогу быть рядом и обеспечить твоё счастье лично. Позволь мне хоть так. Это не сделает тебя обязанным, просто возьми. И если хочешь, я больше не появлюсь в твоей жизни. Перегибает палку. Всматриваясь в его раскаяние под воспалёнными веками, Шуга начинает сомневаться. Где-то здесь ложь. Им не найти общего языка. — Хорош мне в уши срать! Поздновато для сладких речей, Намджун. Мы всё проебали, понимаешь? Ни твои подарки, ни угрозы, ни даже попытки выглядеть ебаным умничкой уже не прокатят, увы, — выпалил он и сделал паузу, подойдя к Намджуну и уцепившись за воротник. — Ты нужен был мне тогда, когда унизил в собственном доме, возможно, прямо сразу. Если бы ты вернулся и попробовал исправиться, всё могло быть иначе. Сейчас мы разных полей ягоды. — Мы всегда были разными. — Не настолько. Ты оказался гнилым. — Ты тоже не конфетка, трахаешься с малолеткой. Удар вышел непроизвольным: просто кулак сам двинулся в Намджуна и расквасил ему нос. Шуга бесстрашно вцепился в него мертвой хваткой и припёр к стойке. — Не смей приплетать его сюда. — Разве я неправду говорю? Юнги, где же твои святые принципы? Он оказался рядом, когда был нужен. Неужели ты думаешь, что у вас серьёзно? Еще один удар, сильнее. Кровь испачкала дорогой пиджак Намджуна и замученные костяшки Юнги. — Заткнись, сука! Свесив голову, Намджун уныло рассмеялся. — Интересно, а когда он тебя ебёт, ты называешь его моим именем? Рьяно схватив за глотку, Юнги захотел придушить его на месте, но вдруг быстро отпустил, точно ошпарившись. Оно того не стоит. Совершенно. От этого яда непередаваемо больно. — Тебя ревность до такого довела? Ну ты и уёбище, Намджун. Господи, какое же ты уёбище. Где были мои глаза?! Вслед ему пронеслось: — Знаешь, твою безопасность я гарантирую, но вот за Чонгука бы не ручался. Крутанувшись на пятках, Юнги всего лишь безмолвно посмотрел на него, удивляясь тому, до какой низости он докатился, войдя в роль мафиози. И ничего не сказал - вышел. — Юнги! Стой! Стой!... Ты мой, понял?! Сорвался с цепи. Юнги делает его таким, нарезающим ошибку за ошибкой. Привязанность к нему или что-то мощнее. Нежелание отдавать его приобретает маниакальный характер.

***

Чего хотел Хосок, когда наблюдал за ними и подкрадывался? В первую очередь, прояснить, что ему важнее: порядочность или беспорядочность. Один или двое. Ответа он не получил, зато нацеловался с Тэхёном вдоволь, подогреваемый надзором Чимина, гладящего грудь. Кто из них встревал спицей в колесе очевидным тоже не представилось. Благовоспитанность Хосока поблекла, он больше не чувствует себя тем бравым интеллигентным парнишкой, который распивал чай с соседом по комнате и украдкой заглядывался на его пропорции. Испорчен ли он изначально или же его испортил болезненный дуэт? Без Хосока они идеальны, право же слово. Делить Тэхёна с Чимином приходится. Трясясь с ними в автобусе, он вынужден терпеть то, что Тэ спит на плече Чимина, вынужден терпеть их воркование. Согласившись поехать с ними, Хосок руководствовался единым мотивом. Это его любовь, и он должен сам её поломать, удостовериться, что такой образ жизни не для него. Всё-таки зря он ушел от Чонгука, который умел быть заботливым и нежным, мог подставить плечо и рад был развлекаться, любить. Впрочем, именно из-за последнего у них не срослось. Чонгук не любил. Наслаждался, ценил, но чувства в нём не заговорили ни разу. И Хосок на этом фоне скоро пришел к выводу, что у него тоже пусто. К тому же, есть определенная тяга к Тэхёну, чью улыбку и голос он вспоминал каждодневно. …Он улыбается Чимину. Они едят одно мороженое на двоих, потом сливаются в поцелуе. Хосока как будто нет. Он соскребает кожу с коленок, чтобы ощущать себя реальным. Чимин наверняка издевается над ним и его чувствами, ни во что их не ставя. Тэ не поверит, что его бог и идол может быть настолько жестоким, привыкнув к его пассивной славной роли, но Хосок по прошлому опыту хорошо знает, как изысканно умеет Чимин замахиваться плёткой, как здорово у него получается мучить и садистски ухмыляться. У Чимина внутри железный несокрушимый стержень, о который разбиться может любой, идущий против.