Лишних нет. По закону Джа.

Приняв ванную и разобрав вещи, Тэхён пересмотрел рюкзак Чимина еще раз и почти вывернул наизнанку, потом фантастически округлил глаза и всхлипнул: — А где всё? — Что ты имеешь в виду? — Чимин заглянул в фартуке: снять телефон с зарядки, принес из кухни шлейф аппетитного запаха прожаренного мяса. — Лубрикант, дилдушечки, игрушки, даже пробочки ни одной…? — Только не плачь, но я ничего не брал. Я хочу, чтобы мы обошлись без секса. Апперкот без рук. Тэхён посчитал, что Чимин пробует какую-то новую уловку, ведь не может же он быть сторонником подобного экстрима. — Без чего…?! — он беспомощно уронил руки и сел на кровать, завалился на бок. — Это бессмысленно. — В записке твоей мамы значится, что с нас посадка грядок с овощами и зеленью. Надо помочь, твоим родителям и так здорово достается с участком. — По-моему, одно другому не мешает, — надулся Тэ. — Мы могли бы сажать огород и заниматься любовью. Подойдя к несчастному романтику, на вид потерявшему больше, чем один смысл жизни, Чимин сел на корточки и мягко поцеловал его, погладил по голове. Тэхён подтаял и насилу скрыл улыбку. Падок на ласку. Котёнок. — По-моему, кто-то слишком много ворчит и совсем не исполняет обязанностей хозяина дома. — Извини, что-то я устал. Можно полежу немного…? — Тэхён достал телефон. — Полистаю интересностей, успокоюсь и присоединюсь. — Ну да, знаю я тебя, лоботряс, — рассмеялся Чимин. Затем вернулся на кухню, где Хосок натёр морковь для салата и взглянул на него как-то неопределенно. Полчаса они и так молчали, толкаясь и хватаясь за одни и те же предметы, Чимину это уже поперек глотки. Холодные войны не в его стиле. — Хосок, хватит на меня так смотреть, как на врага народа. — Не могу. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что тут делаю. Закинув руку ему на плечо, Чимин радушно ответил: — Ты тут со своими парнями. Отдыхаешь. Прикармливание очевидным от всего сердца. Хосоку неприятно. — Чимин, ну так не бывает, господи! — вскинулся он. — Ты же помнишь, чем окончился первый дубль нашего романа. — Не нашего. Твоего и Тэхёна. Моего и Тэхёна, — вернувшись к плите, Чимин заговорил чуть громче. — Тебе кажется, я тебя наказываю? — Кажется. — Зря. Ничего личного. Просто я мыслю рационально. Предоставлять Тэхёна свободе выбора нельзя, в прошлый раз он долго мутил воду и успел наворотить с три короба. Как-то раз я уже оставил его, сейчас и не подумаю повторяться. — А ты его спросил, чего хочет он? — Он хочет быть со мной, — с колоссальной уверенностью ответил Чим и сбавил обороты, вздохнув. К Хосоку он питает лучшие чувства, даже почти не ревнует. — Но стоит тебе слегка поднажать, и вот я уже застану не только ваш поцелуй. Я хорошо его знаю, а потому та установка, что есть, будет гораздо лучше. Сберечь всем нервы и никого не обидеть у меня в приоритете, поверь. — И волки сыты, и овцы целы? — хмыкнул Хосок. — А мы с тобой будем в конфронтации, защищая собственные интересы. — Я защищаю Тэхёна. В первую очередь. А споры начинаешь ты, заметь. — Поверить не могу, что опять в это ввязался, — обозлился Хосок, швырнув полотенце. — Извини, что буду честным. Я правильно понимаю, что я у вас на правах гостя? В мои понятия не вмещается то, что ты творишь! Как можно, любя человека, позволять кому-то претендовать на его душу и тело? Впускать его третьим? Прикрыв крышкой шипящее в сковородке мясо, Чимин обернулся и посмаковал вопросы, задумчиво пожевав губу. — Не будь таким категоричным. Любя человека - можно всё. Мы с тобой по-разному смотрим на одни и те же вещи. Я вырос без матери, но с отцом, который напивался чаще, чем разговаривал со мной. Я чудом узнавал, что такое хорошее отношение и мог бы вырасти тем еще ублюдком. Но иногда даже отец брал меня на коленки или обнимал, водил в парк пару раз, хвалил. И знаешь, я как-то дрожу над любой теплой мелочью. А тут целая вселенная в виде Тэхёна. Целый человек, которого я люблю и получаю то же в ответ. Ты спросишь, а где же тут гуманность по отношению к тебе? Тогда спроси и себя: почему ты вернулся и признался ему? Не тогда, а теперь, когда у нас всё наладилось? Ты достаточно гуманен, пробуя отобрать у меня его? Вопрос оказался исчерпан, и Хосок опустил затравленный взгляд. Он не отрицает того, что перегнул палку и дал волю чувствам. Порядочный человек смолчал бы и наверняка предоставил Тэхёну ту самую свободу, за которую Хосок настойчиво борется. Чимин предстает благородным и простым, донельзя понятным. И Хосок смягчается. Как только Чимин вышел, Тэхён присел и взялся за ноющую голову. Его вгоняет в депрессию одна мысль о том, что придется выйти из комнаты и делать вид, что у них всё хорошо, и у него, в частности. Он ожидал, что в один момент перестанет сердиться на Хосока и начнёт его жалеть, а хуже того - сочувствовать. Однажды он побывал в шкуре любящего на расстоянии, и ему не очень-то и понравилось. Хосоку не проще и не сложнее, чем ему тогда. Прийти в себя Тэхён успел только к началу ужина, и Чимин встретил его довольной миной. — Ну, я же говорил, что ты подтянешься вовремя, бездельник. Судя по их лицам, ссоры у них не состоялось, однако, Хосок выглядел отстраненным. Разговоры вернулись в прежнее русло, обойти тему с Юнги не удалось. Тэхён перестал открыто возмущаться, возможно потому, что где-то всё еще не верил в то, что Чонгук мог настолько круто влюбиться. Хотя не было ничего очевиднее в тот момент, когда он защищал дорогого человека. С такой серьёзностью Чонгук никогда бы не вступился за Тэ. Зато так сделает Чимин. Сам того не ведая, Тэхён шлёт ему благодарные взгляды, мутнеющие под влиянием другого желания. Чимин остаётся непреклонным и поддерживает дружеский тон, уписывая ужин и отпуская шуточку за шуточкой. За городом - тишь и больше воздуха. Тэхёну его все равно не хватает. Полюбовавшись во дворе на ночные цветы, он залюбовался звёздами и не заметил, как к нему сзади подобрался Хосок. Его объятия другие, другой поцелуй в плечо, ожидания, даже тепло. Так бывают с людьми почти чужими или недостаточно близкими. А может быть, виновато сравнение с чем-то настоящим. Тэ позволил ему стоять так, обозначать себя и вносить метки. Чимин, выйдя на террасу, растерялся и подумывал зайти обратно, но не сдержался и подошел, всмотрелся в глаза, изнеженно касаясь щеки тыльной стороной ладони, приподнял чёлку и тут же притянул за голову, чтобы смять губы и насытиться вдоволь. Его славный Тэхён, сладкий Тэхён. Хосок вмазался губами в шею и надкусил плечо. Тэхён почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Когда он между ними двумя, нет никаких ссор и разногласий. Здесь может быть формула, а может быть проклятие.

***

Выдыхаешь, заканчиваешь ритуал. Отпускает вроде бы. Балкон опять не закрыт. Дует, а вставать влом. Младший сопит, улегшись поперек на кровати и свернувшись клубочком, будить его натурально жалко. Юнги атакуют совсем дурацкие мысли. А не мешает ли он Чонгуку жить и развиваться, найти какого-нибудь сверстника, у которого не десять чертей в мозгу и которому для поддержания настроения не нужен никакой допинг или философия. Кого-то попроще и интереснее. Того, с кем будет безопасно и не придется бояться завтрашних дней. Словно прочувствовав каждую тревожную мысль в одурманенной голове, Чонгук открывает глаза, как по заказу, закрывает дверь на балкон и подходит к Шуге, таинственно ныряет в глаза и берёт за руки, поднимая с кресла. Затем целует и пожирает робость, приспуская загребущими руками джинсы, слизывает последнюю горечь с языка. — Грустишь? Тебе не идёт, хён. — А что идёт? — обомлев, спрашивает Юнги. — Это! Он начинает танцевать один из своих неуклюжих танцев, бросив возбуждение на полдороги, и Юнги хохочет во всё горло, потому что малой чересчур смешон под глубоким капюшоном, а его заспанная моська выглядит абсолютно детской. На мониторе дрожит последняя минута написанной песни, Чонгуку дико нравится, как она звучит и что в себе несёт, он подозревал, что хён неимоверно талантлив и когда-нибудь ему повезет засвидетельствовать явление чего-то гениального. По сути, они одинаковые и разные. Юнги еще не нашел тех ниточек, за которые его пришило к младшему намертво. Чонгук любитель ласки, медленного секса по утрам и ярого за полночь, любитель прикосновений, от которых Шуга забывает, с какой стороны курить косяк. Что ни делай, как ни переживай, а всё равно хорошо. Если не уметь ценить такое, то в чем вообще смысл?... Пусть он неоперившийся птенец, зато его собственный. Дорастёт до гордой птицы и захочет улететь - Юнги держать не станет. В будни встречи реже: Чонгук учится, а вечерами подрабатывает, Юнги потихоньку клепает песни и иногда листает сайт с вакансиями. Продавать резиновые члены и ассортимент удовольствий - судьба. Ничего толкового и подходящего не обнаруживается, оттого печали чуть больше. Печали, которую следовало бы отпустить. Будь дилеры хоть чуточку совестливее и не кидай всё чаще. Правда, припасы не иссякают так уж чтобы совсем и растянуть получится не то что на чёрные дни, но и на месяцы тьмы непроглядной. Нет, о травке Юнги не волнуется, но настает черёд печься о том, что с ним происходит вне её приёмов. Раньше Юнги спокойнее относился к одиночеству, но и был более человечен. Сейчас ему сложнее одному, однако, становится откровенно плевать на проблемы окружающих, температуру их отношений и различные любовные перипетии незыблемой тройки. Прошлый Юнги не дал бы от ворот поворот Чимину с его нуждами и намёками в получении дельного совета. Вероятно, это первый признак зрелости - не распаляться и давать больше всего именно себе. И если Чонгук открыл ему глаза на очевидную истину, то обвинить его не в чем. К тому и шло. Много раз Шуга представлял себе, что бы случилось, не открой он тогда дверь Намджуну, смог бы он оклематься от развернувшейся драки, простить ему хилые оправдания и согласиться на секс с женатиком. Тогда - однозначно смог бы, сердце прыгало даже в тот миг, когда он ушёл, стерев гордость в порошок. Ныне Шуга колеблется, погряз в сомнениях. Ему не присуще унывать несколько недель кряду и, глядя на скорбное отражение в зеркале, он даёт себе оплеух. — Нехуй поддаваться сантиментам, Мин Юнги. Смотри, какой еблет у тебя классный, смотри, какой ты вообще человечище. Красавчик же. Ещё какой. Синяки почти сошли, царапины зажили, а засосы Чонгука на шее вызывающе выглядывают из-под воротника рубашки. Надо видеть, как малой гордится сотворенными шедеврами, как касается полусогнутыми пальцами примечательных пятнышек на бледной коже и наслаждается. — Мин Леопардо, — шутит Чонгук. Напряжение спадает быстрее, чем одежды, и Юнги чувствует, что счастлив. Возможно, из-за этих самых пятен у посетителей секс-шопа такое подозрительно-ехидное выражение лица, едва они замечают продавца, старающегося скрыться из виду. Больше недели назад с момента угрозы Намджуна, а от него ни слуху ни духу. Наверняка женился и улетел в свадебное путешествие куда-нибудь на Гаити… С какой стати о нём вообще думать? С той, что никакой свиньи он так и не подложил. И это напряженное бездействие точит нервы. Непонятно, зажгли ли там фитиль, и скоро бабахнет, или никакой бомбы в самом деле и не было. Намджун слишком умный парень. И глупый одновременно. Понимать его Юнги начинает чисто по-мужски и чуть позже, давно проглотив обиду и позабыв, какова на вкус неприязнь. Ревность - отличная почва для безумия, дающая урожай фантастических объёмов. Конечно, Шуга бы не стал никого насиловать в попытке выплеснуть эмоции, убился бы ганджей и отнёсся к расставанию, как к очередному новому началу. Но Шуге не впервой, он научен справляться и выруливать из кюветов на главную дорогу. У Намджуна же никакой базы, он вышколен отцом и не видел ничего, кроме будней «золотого мальчика». На улице загремела гроза и хлынул дождь, грянувший оглушительной стеной. Находя баланс между попыткой по-судейски оправдать и желанием разобраться в тонкостях, Юнги занимался обычным заполнением заказа для поставщика и автоматически отпивал из стаканчика кофе, когда занудный дверной колокольчик оповестил о прибытии нового клиента, врывающегося вовнутрь с ломовыми намерениями, готового столкнуться и расшибиться в лепёшку. Троица возвращается частями? Чонгук освободился пораньше?... Юнги осторожно высовывает голову, как крот в играх-автоматах и всерьез боится, что его-то и могут стукнуть молотком, размозжив мозги по кассе. Он осел обратно и что есть сил ущипнул себя за предплечье, умоляя коматозное состояние не наваливаться в такой неподходящий момент. — Юнги… Голос Намджуна практически ирреален, и, кажется, что он звучит из внутреннего диктофона, звучит на издыхании стёртых лент. Он должен был окончательно исчезнуть и не появляться. — Я знаю, как меня зовут, — рыкнул Шуга и, откуда-то набравшись смелости поднять взгляд, чтобы рассмотреть промокшего Намджуна в чёрном костюме и рубашке без трёх верхних пуговиц. Галстука тоже нет. Намджун потрёпан, как старый пёс. — Собираешься объяснить…? Оглянувшись, будто позади погоня федералов, Намджун опёрся о стойку и смахнул со лба воду. — Я со свадьбы сбежал. — Ха-ха, каков герой, — Юнги действительно рассмеялся, но что-то подсказало ему, что так нельзя. До краёв наполнившись ужасом, он пролепетал: — Серьёзно, что ли? — Да, ради тебя, — Намджун подался вперед. — Поехали со мной сейчас, Юнги. Спина его похолодела, он нервно зажал в кулаках длинные рукава рубашки, напрягся, прислушиваясь к проходящим по венам лезвиям. И тогда Намджун обхватил его, проливая раскаяние на щёки, прося прощение одними губами и снова. От него несет одеколоном и дождевой сыростью, он полощет дыхание у скулы. — Я ненавижу своего отца и всё то, что со мной происходило, с нами, ненавижу себя за то, что сделал с тобой… — его прикосновения к талии вызывают дрожь. — Но если у тебя есть хотя бы немного для меня… Немного - чего?... Он надеется, верит, что Юнги не остыл, но его плотно сжатые губы не поддаются, в глазах замедленное убийство, слова вдавливаются в перепонки. — Уходи, Намджун. Сколько раз ты еще будешь возвращаться, как грёбанный бумеранг…?! Пока не переломаешь его пополам. Намджун не сдаётся и прижимается теснее, не оставляя его в покое, возвращая сторицей всё, от чего Юнги отказывался и что так старательно забывал, линии его плеч, груди, припухлые губы и бархатистую тёмную кожу. Он усердно отпихивается, изгибаясь в его руках и в конце концов напарывается на поцелуй, нечаянный и перченый, жаркий. Язык Намджуна во рту не доставляет удовольствия, тело включает аварийную сирену, подсказывая, что это не то, и что бы ни твердили эти уста, что бы ни обещали, верить им уже нельзя. И наверное только тогда Шуга смог попрощаться с Намджуном где-то там, где они всё еще стояли на одном мосту, держась за руки и любуясь Сеулом. И наверное только тогда ему стало слишком больно, чтобы выдерживать этот долгий последний поцелуй. Он мог бы ударить его с размаху и послать куда подальше сразу же, но оттянул момент, потому что устал спорить и бодаться. Ему есть, что защищать, и заслонку, не пускающую дальше, Намджун чувствует почти физически, ощупывает и не верит своим глазам. Он спал и видел, как придёт сюда, обнимет Юнги и отдаст ему свободу, как, променяв родительское уважение на жизнь с единственным любимым человеком, ринется с ним в глубокую ночь куда глаза глядят. Нет романтике, декорации прогнили. Запоздало и неуместно Намджун вздыхает, точно глотнув лишнего палёного виски, и отступает на шаг, окончательно убеждаясь, что ореол волшебства развеян. Чудес не бывает. Разбитое не склеивается. — Ты не едешь, — тоскливо заключает Намджун, он явно не будет нажимать и применять силу. — Ладно. Попытаться стоило, верно? Не держи на меня зла и запомни, как ты там говорил…? Синхронно усмехнувшись, с грустью отвели глаза. Обнаружилась точка понимания, а может быть, планета. — Запомню тебя, как парня с нихуёвыми ногами и задницей на два балла... Если подкачаешь. Юнги услышал, как Намджун смеётся и вспомнил почти каждую чёртову минуту, случай и уровень собственной накуренности, когда ему приходилось слышать такой же искренний раскатистый смех, немного ненормальный, а потому особенный. — Нам было здорово вдвоём, — Намджун принял из рук Юнги найденное в тумбе полотенце и вытер волосы. — Да. И куда ты теперь? В бега? — У меня есть, к кому поехать. Мамины родственники осели в Пекине, так что, думаю, прорвусь. Пока перекантуюсь пару деньков в отеле, денег я захватил, не совсем же дурак. — Верняк, мозгов у тебя хватает… — кивнул Шуга и, мельком взглянув в сторону, побелел как мел. Присмотрелся и ахнул. Сколько он видел? Сколько стоял там? Бросив пару слов на прощание, Шуга кинулся к выходу, словно сделал величайший из выборов. Намджун успел подобрать одну фенечку, слетевшую с заветного запястья, сунул её в карман и подумал о том, каким он запомнит Юнги. Он запомнит его целиком, потому что никогда не сможет забыть.

***

Чонгук выронил зонт и не почувствовал хлынувшего за воротник льда. Он размыт за витриной, как бесцветное пятно в белой толстовке. Ноги вроде бы шагают вперёд, а Чонгук находит себя убегающим назад, задетым и лопнувшим аккурат по рёбрам. Хён. Хён. Хён. Лучше бы Чонгук задержался на работе.