Лишних нет. По закону Джа.

Можно не удивляться. Или подумать, что злой рок идёт по пятам. Казалось, что всё, к чему Чонгук прикасается, во что вкладывается стопроцентно, оканчивается плачевно. Первые отношения обожгли неопытностью, вторые отсутствием взаимности, а третьи… Чонгук взбил слой пены в ванной и сел, взглянул на растекшиеся по плитке лужи. Заветы, принципы и много важных слов. Многотонное убеждение рассыпалось вмиг. Всё есть добро, а что не добро – то пыль и не познает радости. Как же, чёрт возьми! Раз Чонгук никак не доберётся до сути: что это за зверь такой - радость, восседающий на лицемерии и попирающий искренние чувства? В руках остались следы ладоней, протянутых в знак примирения. Юнги не обманывал, ему не было плевать, но Чонгуку страшно. Вдруг он снова ошибается, вдруг видит только то, что хочет видеть? После стольких неудачных попыток обрести своего человека, он вновь на исходе пути. Возможно, раньше он не замечал, как Юнги говорил о Намджуне…? Нет же, хён играл в какие угодно игры, но не в ложь. Что-то мешает Чонгуку ответить на звонки или пойти на мирные переговоры. Ему нужно немного времени, чтобы разобраться и оправиться если не от измены, то от её морока. Ещё один разрыв он вряд ли перенесет без последствий. Особенно - разрыв с Юнги. Как будто уходишь в плавание, остыть, забыться, но продолжает точить тоска по берегу, тому, кто стоит там и упрямо ждёт, покачиваясь на ветру. Иными словами, Чонгук боится заплыть в точку невозврата, потерять ориентиры, хотя наверняка знает, что вернётся к нему по одному запаху и вслепую. …Фантазия просачивалась сквозь швы комнаты. Эхо ванной разносит воспаленный голос, и пены становится еще больше. Закрытый показ отражает картины полуночной белой кожи и губ, проступающих улыбкой сквозь дым. Запрокинув голову, Чонгук съедает его, опаляя горло, слизывает полынный привкус и стонет, где-то второстепенно налегая на острые рёбра и растекаясь продолжением, с хрустом перегрызает тоненькие сухожилия, вибрирующие в приступе томительного излома. Слишком много вен-ниточек, феерии полос... Всё это далеко. А здесь - изнанка закрытых век и подуставшая рука, всплывающая на поверхность. Под языком будто плавится тающий сахар.

***

Умиляют потуги ребятни помочь Юнги справиться с неважным настроением. Впрочем, больше смахивает на попытки толкнуть на тройное убийство с отягчающим. Вытащить Шугу из четырех стен крайне сложно, когда желания ноль и мимика рисует сплошное безразличие. Он устал заявлять им, что всё нормально и пора расходиться, не их дело, как он себя чувствует и что собирается предпринять, от компании озабоченных легче ему не станет. Но нет же, им надо оккупировать территорию, развалиться на диване и иногда ворковать, доводя хозяина дома до белого каления. Так, вернувшись к сериалу, запущенному в честь выходного дня, с миской чипсов, Шуга встрял и не решился сесть, застав лижущихся Чимина и Хосока. В то время, как Тэхён отошёл по нужде. — Да вы охуели, господа, — сказал он и закинул пару аппетитных ломтиков в рот. — Причем, конкретно, — добавил вернувшийся Тэхён. И вместо ожидаемой перепалки, он садится между парнями и целует их по очереди. Свист лопнувшего терпения. Слышится грохот ударившейся о столик миски. — Так, блядушник на выезде, а ну быстро встали и пошли вон отсюда. — Мы больше не будем, — выгораживает своих Чимин. — Всё, наседка-мать, забирай птенцов и летите. Я серьёзно. Заебали. Я хочу побыть один. Демонстративно резко выключив всю аппаратуру в два нажатия кнопок на пультах, Юнги вышел и громко хлопнул дверью в спальню. Предупреждение получено. — Наверное, мы и впрямь перебарщиваем, — обеспокоенно предположил Хосок. — А я думал, это и называется «подтолкнуть» к верному решению, — нахмурился Тэхён. — Любовь выше пояса, парни, — улыбнулся Чим. — И у Юнги с Чонгуком она именно такая. У них началось не так, как у нас. Надо понимать. Не говорю, что у нас плохо, но эти двое… Другие. — Что не отменяет влечения, как бы сладко ты ни пел, — уверенно говорит Тэхён и кривит рот. — Надо, значит, надо. Пойдемте, — согласился Хосок и ущипнул Тэ за задницу. Тот фыркнул и начал приставать в ответ, потому пришлось выталкивать парочку силком. Привалившись к двери, Юнги внимательно прислушался к затихающим звукам чужого присутствия и только после того, как гости ушли, поприветствовал стояк, прислушался к учащенному дыханию и осознал, что безумие и возбуждение действуют сообща. Навалилась тупая беспомощность. Завалившись на кровать, он попробовал игнорировать ощущения, достал телефон и практически специально открыл не подлежащую удалению папку. Фото и видео. Нарочно с ними. Для любителя фотографий получилось много, как сделанных лично, так и пересланных Чонгуком. Листать быстрее, не задерживаться, не давать комку в глотке прорваться. Остановиться. Потому что атмосфера, потому что Шуга помнит каждую из тех секунд, омывающих тело подобно тёплой воде. Раннее утро. Перламутрово-розовый цвет на постельном, волнистые не расчесанные волосы разметались по подушке. Проснувшемуся Чонгуку захотелось романтики, мышцы на его вытянутой руке левее в кадре, а в центре композиции - сонный Юнги, скользящий ладонью по его затылку и осторожно отвечающий на поцелуй. То согревающее прикосновение зиждилось за пределами познанной реальности. Кадр за несколько минут до секса и того уровня отдачи, когда сон продлевается на двоих и становится безболезненным. И Шуга продал бы душу дьяволу, чтобы вернуться туда прямо сейчас, испытать странное чувство целостности, когда Чонгук полностью в нём, и когда им не нужно никуда спешить, когда от мягкой россыпи поцелуев в шею Юнги чувствовал себя наполненным смыслом и немного ребёнком, которому пообещали полёты и претворили мечту в реальность. Ещё. Ещё. Бесстыжий шёпот, сглаженный силой рук толчок, меркнущий свет, плотность тела, испытанная на ощупь дрожащими пальцами, сползающими со вскипевшей спины. До того стоически переносящий славную колыбель близости, Шуга снисходит на сладковатые стоны-отрывки. Чонгук держится внутри, и какое удовольствие сжимать его, ощущать колючий пушок его лобковых волос, пытаться укрыть прикосновениями, поцелуями, дотянуть вместе с ним до конца и, заглянув в глаза, вознестись так высоко, как только может человек, влюблённый в само состояние любви, разделённой с другим. …Утонув в несколько пошлом звуковом сопровождении на фоне, Юнги скоро отметил, что является его непосредственным автором. Он никогда не прикасается к себе просто так, не увлекается без весомых причин и не шалит без изюминки. Он весь сжимается и дрожит, разгоняя кровь замедленными движениями и проживая то утро заново. Отдаленно, не то, лишь немного похожее. Шуга смахнул с головки смазку и уронил тяжёлый взгляд на выдвинутый ящик тумбы. И то, что он, погасив свет, начал раздеваться, подсказало ему: без этого не получится. Его богу угодно увидеть степень отчаяния, белый шёлк кожи и холмы выступающих косточек. Под рёбрами туда-сюда глухо проносится огненная колесница. Он подготовил самокрутку и обложился необходимыми предметами, в строгом молчании выстраивая постижимый алгоритм. Никаких посторонних мыслей. Наконец, Юнги опустился на кровать и легонько помассировал себе плечи, обрисовал ключицы и коснулся сосков. Зажал их меж пальцев и чуть покрутил, доводя до твёрдости. Выдохнул, чувствуя, как напрягаются мышцы. Придирчиво погладил живот и обратился к бёдрам. Чонгук тащится по их узости, худощавости и по точечкам-родинкам, змейкой бегущим по внутренней стороне слева. Шуга воспроизвёл ту манеру сводить невидимое по контурам и ахнул. Неожиданно хрипло. Так, что понравилось самому. Затем он краснеет и трепетно тянет на себя клетчатую рубашку, пахнущую Чонгуком, который опознаётся телом, как тайный шифр, выводящий расколы мурашек. Юнги обхватывает член и мастурбирует, задыхаясь под надушенным воротником, извивается и шепчет имя, имя, много-много раз, словно заклинание тут же перешьёт реальность. Пальцы правой руки сползли ниже, двое скользнули вовнутрь. Вкупе - незабываемые ощущения, Шуга занимается растяжкой чувственно и неспешно, переключается на член и хватает воздух ртом. Он делает невыносимую паузу и, сравнив ощущения, догадывается, что до идеала не доберется. Следует вереница гладких шариков, цветных или не очень, немного жестковатых, но приятных. Юнги хочет их внутри. Начиная с самого маленького по самый большой. Ему кажется, он залипает на свои красивые руки, ювелирно корпящие над слиянием. Закусив язык, он рычит и вталкивает всю цепочку, оставляя на большом пальце верное колечко. Тягучая карамель собралась внизу живота. Дав кайфу проползти от макушки до пят, Юнги по памяти зацепил раскрытой ладонью отложенный дилдо и взял его в рот, остро ощущая мало объяснимую нехватку действий. Закрыв глаза, он сосёт его, смачно причмокивая и балуясь, и медленно тащит цепочку, пока, скуля, не выводит её всю и, облокотившись, почти теряет равновесие. Голодный и очень-очень похотливый взгляд. На ощупь Шуга подобрал похожий по размеру и диаметру вибратор, вслепую вымазал лубрикантом без отдушек. Юнги хотел пролить его аккуратнее, но все равно измазал пресс и постель. Поджав губу, он ввёл в себя силиконовое подобие и подался навстречу, выгибаясь и скручивая простынь в свитки, опускаясь до сучьего нытья. В глазах защипало, голова закружилась. Он не нарушал законов поступательных движений, щедро разрываясь на шумные вздохи, упал на спину и спрятался под рубашкой, продолжая замедленно трахать себя игрушкой. Слегка притомившись, он оставил её внутри и включил вибрацию, доверяя темноте, сизому дыму и красочному воображению. Представить, что он затягивается и улетает, пока Чонгук размашисто толкается в него, проезжаясь пальцами по животу, он падает и нажимает Юнги на солнечное сплетение, где покоится медальон; их соединяет одна линия; представить его приоткрытый рот и услышать пробирающий до кости бас. Сжать его и приготовиться умереть. Да-да, хорошо. Хён. Рубашка, почти такая же тёплая, всколыхнулась, заглушив густой стон. Юнги зажевал ткань, чертя ногтями по матрасу и безуспешно сводя колени, разламываясь и прогибаясь колесом. Он кончил, и непослушный вибратор с жужжанием опустился на простынь, пришлось тянуться и выключать, растерянно моргая взмокшими ресницами. Захлестнуло. После пойманного оргазма Юнги покурил, и эффект умножился на два. Вытянувшись, он захрипел и впал в нирвану, проклиная сверхчувствительность, открытую Чонгуком. Он поджал всё еще ослабленные ноги, перекатился на живот и около десяти минут отходил, а потом рассмеялся до слёз, и по нисходящей эти слёзы превосходили всякое веселье, потому что оказались настоящими.

***

Темнота разрушает изнутри. Когда ты говоришь «я в порядке», а то зиждется не на трёх словах, но трёх колах, с которыми вздохнуть по-человечески не выходит. Напряжение скопилось повсюду и ничем не прогонялось. Выкуренное выходило смехом, но Юнги поменял смех на полуулыбку и попытался заткнуть звенящие в голове голоса, твердившие об одном и том же. Трус. Раз прячешься, значит, трус. Хвалёные стальные яйца ничего не стоят. Метро зашумело, пришлось увеличить на плеере громкость. Шуга прислонился к стенке и прикрыл глаза. Этим вечером он собирается к знакомому, просившему о личной встрече: узнать насчет того, когда тот подсобит со своей студией и действительно ли поможет записать альбом. Заодно Юнги оценит, подойдет ли ему тамошняя «небольшая каморка». Зато по деньгам выйдет выгодно. Как же тонко иногда может издеваться судьба, случай или что там у нас отвечает за подходящий внезапно пиздец в жизни… Отряхнувшись от дрёмы, Шуга абсолютно точно увидел знакомые карманы не менее знакомой толстовки. Просто ли им по пути?... Между станциями поезд ушёл в вечность. Их взгляды столкнулись. Юнги сглотнул, Чонгук нервно кусает губы. Шагнуть бы к нему, обнять и уверить, что такого дерьма больше не повторится. Шуга не продержался и полминуты, уткнувшись в зеркальное отражение двери. Чонгук следил за ним и оттуда, немного сердито, немного с сожалением. И убиться бы напрочь от противоречивых мыслей. «Не говори со мной, не говори…, — Юнги сжал поручень. — Пожалуйста, ну давай, неужели так сложно, гордый ты пиздюк…». Чонгук вышел на следующей же станции и быстро шагал не оборачиваясь, оставив Юнги в неоднозначном состоянии, не то мужской злобы, не то мальчишеской обиды. Почему он сам не начал диалог, спрашивается? Чонгук выглядел наказанием во плоти, и Шуга чувствовал, что словами не обойдется, вину не загладить, как ни объясняйся. Намджуну высокопарные моральные речи не особо помогли: у Юнги надорвалось доверие к нему. Если то же самое испытывает Чонгук, вмещая в своё огромное сердце остроконечные скалы, Юнги стоит его понять. Но каково с этим мириться. По правде говоря, Чонгук опасался случайных пересечений, которые могли бы приравнять цену его рассудка к нулю. Он увидел Юнги и понял, что слабость к нему не поддаётся дрессуре. Юнги обходил поставленные запреты одним своим существованием. Допустим, он попался, как мог бы попасться однажды Чонгук, отнимавший у Чимина Тэхёна. Но примерить шкуру другого и соотнести её с удушающим «сегодня» труднее, чем кажется. На город наползли сумерки. Выйдя из автомастерской, Чонгук свернул за угол и как раз успел прикурить, когда его окликнул знакомый голос. — Балуемся? — Чимин выглядит не менее уставшим, хотя ему еще всю ночь танцевать. — Иногда бывает необходимо, — бесцветно заметил Чонгук. — Ты явно не мимо проходил. — Не хочу вмешиваться в ваши с Юнги отношения, но мне надо знать, о чём ты думаешь, — Чим привалился к каменной ограде и попросил пару затяжек. — Я не скажу, что мы виделись. Чонгук почувствовал, что не один мучается проблемами выбора и переоценки. Чимину приходится делить на двое, чтобы оставлять целым одно чувство. — Ты прекрасно знаешь, о чём я думаю, Чимин. — Соглашусь. Вдвоём лучше, чем поодиночке. — А втроём? — Подъёбы слегка неуместны, — скривился Чим. — Я тебя понимаю, — вдруг смягчился Чонгук и приятельски похлопал собеседника по плечу. — Ради Юнги я бы тоже сделал, что угодно. Кроме того, что делаешь ты. То есть, умом я принимаю твой подход и готов одобрить, но я больной собственник: что моё, то моё и только. — Многим наше цирковое трио кажется странным, даже нашему Хосоку. Он всё удивляется, как же мы так опустились, удивляется и трахается с нами… — Чимин рассмеялся, и Чонгук неуверенно поддержал. — Да нет же, комично. Отпирался дольше всех, а теперь за уши не оттянешь. Преимущества тоже есть: нам легче поделить обязанности. Хосок по хозяйству здорово помогает. — Он с вами живёт, что ли? — Да. Им с Тэхёном на учёбу вместе удобно ездить, да и домой возвращаться. — А ты восстановиться не хочешь? — Чонгук докурил и, элегантно потушив окурок, опустил его в урну. — Корочки ради? — Чимин прикрыл лицо руками, пряча смех. — Танцор-экономист, господи. Да я прям новую эпоху в клубе открою, ага. Нет уж, спасибо, отучился. Рождённый танцевать, танцует. Да и деньги нужны. Мои, конечно, подрабатывают: Тэхён студентам рефераты и курсовые катает, а Хосок… Ну ты знаешь, наверное, он мой менеджер. Неспокойно мне, когда не работаю. Привычка. Кажется, сяду без дела и мир развалится нахер. Смекнув, что обоим в одну сторону, они пошли прогулочным шагом. Чимину, видимо, нарочно хотелось опоздать. Не то, чтобы он не любил свою работу. Но от всего сердца ненавидел тех, кто тянется после выступлений с недвусмысленными предложениями. Ради заработка он мог бы и соглашаться иной раз на лёгкие деньги, как бывало до появления Тэхёна. Однако, верность для него не пустой звук. — Ты хороший парень, Чимин. У нас раньше не было возможности поговорить вот так, и ты не мог знать, что я о тебе думаю, — цепляющий голос Чонгука вывел из раздумий. — Когда я тебя однажды отбивал от придурков в переулке, то смотрел исключительно с точки зрения обиженной девчонки, предполагал, что накажу, и моя детская мстя будет справедливейшей на свете. Но что бы я ни делал, ты не ломался. Пожалуй, мне даже немного завидно. Тронутый, Чимин отвёл влажные глаза. — Что ж, спасибо. Приятно. Но и ты тоже не промах, Чонгук. Такое с Юнги еще никто не мог провернуть. — Такое? — Да, — Чимин замялся. — Такое. То ли обман зрения, то ли Чонгук и впрямь закусил улыбку, посмотрел в сторону, на то, как тянутся по шоссе ряды блестящих машин. Внезапно его посетила успокаивающая мысль: машины будут здесь всегда, метаться из стороны в сторону, скользить и блестеть, фырчать и шуршать шинами. Правда, если только их всех не заденет метеорит или с небес на землю не спустятся четыре всадника. Чонгук вспомнил, как смотрел на другую дорогу, обнимая Юнги сзади, когда тот курил на балконе, и разговор их смывался чередой поцелуев, которых становилось всё больше. Мягкие прохладные губы и тёплые языки. Чонгуку было плевать, провалится ли асфальтовая корка в бездну, сколько упадёт метеоритов… Он думал о том, сколько минут сможет удерживать хёна в объятиях. Так ведь недолго и спятить, скучая по нему, его тумакам и полупьяной манере говорить. — Слушай, Чимин, а… Но Чимин уже как с десять минут назад сел в такси и уехал, а Чонгук встал на перекрестке, поражаясь тому, как ноги человека могут не слушаться ума и идти туда, куда им заблагорассудится.

***

Юнги долго мучился с текстом, ложащимся вкривь и вкось, как ни поверни блокнот. Расстройство по поводу того, что запись альбома придется отложить на неопределенный срок, как ни странно, с этим не сравнилась. Мучился он настолько долго, что ему впервые надоело бодаться с отсутствием годной рифмы, и он покинул квартиру, отправившись в ближайшее кафе. Заказав салат и зелёного чая, Юнги уставился в окно и лениво наблюдал за наводняющими горизонт тёмными облаками. Люди находят друг друга и теряют, некоторые, выпив до дна, уходят. Выходит, знать о человеке всё довольно бесперспективно. Но рано или поздно это случается, и тогда, всего за несколько секунд, нужно понять: тот ли человек рядом, знание которого уже не прихоть, но ценность. К тому же, должны оставаться неведомые причины прикасаться, тянуться и делать обоюдно хорошо, кутать в руках, прижиматься до дрожи, считать каких-то полчаса одной минутой в опозданиях и вечностью наедине, прощать и, спотыкаясь, не винить другого. Трудно признавать. Шуге нужен теплообмен, понимание на тонком уровне, чтобы не приходилось раскидываться словами и объяснять на пальцах, что-то круче пантомимы и изощреннее телепатии. Нелюбовь к прозрачности и собственным проблемам зародилась в Юнги когда-то давно. В дни ли, когда он видел, как отец одалживает деньги людям, которые не могли вернуть набирающиеся суммы долгими годами или в те, когда семейные драмы отгоняли его в комнату, оставляя безутешно рыдающим семилеткой. Все страдали, а он ничего не мог с этим поделать. Шуга заполнил некую сосущую пустоту дурным авторитетом в средней школе, но то, что называлось совестью, никуда не пропадало. Плохая компания имела силу, и Юнги выучил своих ребят помогать дисциплинарному комитету, отлавливал настоящих засранцев и разрешал споры. «Лав энд пис» вместо девиза и приветствия. Хорошие были годы, насыщенные. Когда бы то ни было, Шуга решил, что нет ничего правильнее, чем делать то, что считаешь нужным. И в то же время, нет ничего глупее. Потому что, если вдруг не хватит сил, останешься в глубокой заднице, из которой никто уже не вытащит. За правду борются немногие, а если и да, то недолго. Отбрасывая шелуху, можно сказать, что Юнги нужен уже не мифический кто-то, а определенная субстанция костей и плоти, объятых душой, которой нет аналогов. Наконец-то, рифма. Наконец-то, Юнги решается.

***

Раз уж мы такие чокнутые, почему бы нам не поцеловаться. И сообщил Хосок это так задорно, что Чимин не смог даже нахмуриться. Поцелуй больше дружеский. Наверное, с Тэхёном они целуются иначе. — И как долго? — Хосок с грустью заглянул в крашеные глаза, уводя разговор к тленному. — Как долго мы продержимся? — Зависит от того, как сильно мы его любим. Понятно, что Тэхён в качестве фундамента. Уйдет - и замок рухнет. С ним игра становится увлекательной, не притворством, а сценарием. Жаль, что он не видит, как меняются маски и слезает слоями краска с улыбок. Не видит, но чувствует. Порой он запирается от них в ванной или идёт прогуляться, отказываясь от сопровождения. Не из желания, чтобы они нашли больше общего, а потому, что надеется: безумие рассосется как-нибудь без него. — Неправда, Чимин. Тебе просто удобнее так думать. Трудно быть не единственным, — заговорил Хосок, оторвавшись от раздумий, и ухмыльнулся, — но хоть в чем-то мы с тобой на равных. Тут он достал из папки бумагу. — И что это? — не глядя спросил Чимин. — Заява на увольнение. Всё-таки подрабатывать в подобном месте для меня трудноватое занятие. Найду что-то менее экзотичное. «В подобном месте». И будто жало осталось в распухающем от укуса пятне. Чимин качнулся на каблуках и медленно опустился в кресло. Хосок, который должен был уйти, внезапно развернулся в проёме и, быстрыми шагами смазав дистанцию, врезался в губы Чимина. Тот впустил его глубже и оторопело посмотрел из-под пышных накладных ресниц. — Я не хотел тебя обидеть, прости, — Хосок обхватил его за плечи. — Честно. Ты по-прежнему мне дорог, я восхищаюсь тем, как ты переносишь неприятности, как гордо держишься. Пожалуйста, не забывай о себе, ладно? Танцы в клубе - не предел твоих возможностей, ты можешь многое. — Хосок, твою мать… — Чимин с трудом проглотил раскисший в глотке комок и больно вцепился в его запястья. — Что ты пытаешься сказать? Звучит, как... — Прощание. Да. Мне не стоило встревать снова. Мы идеально вписываемся в тройню, но какой ценой. — Всё только наладилось, а ты опять начинаешь?... — пришлось сжать челюсти и прикрыть глаза. Как же Чимин заебался. — Хосок, пожалуйста, давай оставим этот разговор до дома, мне на сцену через десять минут. — Нет, надо разрешить всё сейчас. Ты передашь ему? — Останься. — Нет. — Хосок. — Нет, — громко настаивает он. — Мы вырастем из извращенных иллюзий, выйдем из тёплых постелей однажды и с чем столкнемся? С тем, что я мешал вам быть счастливыми и сам остался у разбитого корыта. — Если он уйдет с тобой… — Чимин вздрогнул. — Мы оба знаем, что этого не будет. Мы равносторонний треугольник. Третий лишний. — Бред. Ну что, что тебе не нравится? Тэхён, который больше не мечется, не подаёт намёков на то, кто ему больше по вкусу. Тэхён, расположившийся между двумя с комфортом люкс. Владеть им единолично не выйдет, но за попытку денег не берут. Хосоку стыдно. — Мне хочется быть любимым. Не знаю, как-то обрести уверенность, иметь человека, который смотрел бы на меня так же, как вы смотрите друг на друга. — Кто сказал тебе, что я не смотрю на тебя так? — Чимин поднялся и, схватившись за воротник Хосока, пихнул его на своё место, сел на колени и пылко прошептал: — Перестань убегать от нас. Возбуждающий и горячий, Чимин старался получить ответ, напирая и целуя Хосока в шею, но падающую лавину уже не остановить. Хосок придержал его за руки, сплёл с ним пальцы и улыбнулся. — Нет, Чим... Не надо. Солнце, мы же не можем решать таким образом все вопросы? — Хосок умолк и, уловив нагнетающую тишину, продолжил, вкладывая максимум искренности. — Ты стоишь большего, чем эти блёстки и дешёвые софиты, ты один из самых сильных парней среди тех, кого я знаю. И тебе с Тэхёном не так уж и легко. Я говорю от лица человека, который знает вашу кухню и побывал там не раз. — Зачем ты мне это говоришь? — Чимин дёрнулся, точно хотел прикрыть уши руками, но Хосок не позволил. — Затем, что правду нужно слушать. Юнги хён сейчас не в лучшей форме, я побуду его хилой заменой. Ты боишься потерять Тэхёна, как и тогда. Катастрофически боишься остаться один и жить себя ради, считая, что каббала ярких шоу сделает тебя платным пособием. И ты стараешься ради него, исполняешь прихоти. По-прежнему, волей-неволей. Но Тэхён жертв никогда не оценит. Потому что он эгоист до мозга костей и давно понял, что хорош и незаменим. Я не могу поспорить с тем, что вы любите друг друга, и это взаимно, странно и глубоко... — Хосок прижался губами к уху Чимина, и тот чуть выгнулся. — Но насколько это прочно? Чимин отпихнул его и поднялся, вонзив досадливый взгляд. — Уходишь и вываливаешь всё, что накипело? Очень мило с твоей стороны, но в проповедях я не нуждаюсь. Поэтому... — Чим резко указал на выход. — Не злись на меня. Я всего лишь озвучил то, о чём ты и так думаешь. Может быть, мы не были идеальными любовниками, но подружиться явно успели. Хосок собирался как можно дальше и, приобняв Чимина напоследок, сказал, что напишет, когда прибудет на место. Он пришёл и ушёл так быстро, но оставил между лопаток отвратительную ноющую пропасть. Стал ли он тем, кто воткнул кинжал или же тем, кто его вынул - вопрос. Через десять минут Чимин на сцену выйти так и не смог. На столике скопились ватные диски, пропитанные чёрно-красным. Вряд ли кому-то бы пришёлся по вкусу поплывший макияж.

***

После расстроившего в край звонка Чимина, Тэхён стоически удержался перед соблазном свернуть в бар, хотя повод оставаться трезвым испарился напрочь. Привычный перекат из устоявшегося счастья к полной поеботе произошёл успешно. Спиртное Тэ заменил стаканчиком кефира и потихоньку занялся готовкой (пустующие полки холодильника давили на совесть, а Чимину и так достаётся, чтобы еще заставлять танцевать его у плиты). Что ж, Хосоку открылся выход из ситуации, находившийся там же, где и вход, а его «люблю» плелось следом. Вещи он действительно забрал, по-видимому, приехав еще днём, с Тэхёном поговорить не соизволил, передав прощание посредником. Ладно, может быть, ему так легче. Тэхён кромсает чёртов сельдерей, который далеко не лук, и шмыгает носом. Потому что чувствует, что его любят и стараются удушить большое чувство уступкой, поступить стереотипно правильно и уйти неслышно; и это чем-то напоминает детоубийство. Задетое эго Тэхёна как-нибудь справится. Надежда есть. И надежды нет. "Ч.Т.Д." И теперь больше похоже на эпитафию в честь завершения их абсурдного романа. Покончив с делами и заскучав, Тэхён устроился в кресле перед выключенным ноутбуком. Он мог бы пойти и посмотреть на Чимина, но на самом деле, он не очень любит наблюдать его в рабочей обстановке, в окружении похотливых взглядов, кричащих об одном и том же поголовно. Тяжело переносить физически и морально, еще труднее потом смолчать и стерпеть, чтобы не набить кому-нибудь морду и не сорваться на Чимине. С Хосоком время пролетало незаметно. Каково, в таком случае, должно быть усердному крохе, кружащемуся на пилоне, представляется смутно. Скорее всего, Чимин привык. И хотя они условились не обсуждать тонкостей клубной эротики, не думать о том, где Чим и с кем, сложно. Откуда-то со дна сознания вспорхнула подлая мысль. Хосок не был подушкой безопасности, Хосок был ремнём, дозволенной к приёму внутрь капсулой с эффектом "стоп". Потому что все тройственные блядо-бесы бегали исключительно по венам Тэхёна. Оставшись в одиночестве, он ощутил их прежнюю силу и… испугался. Около шести утра Чимин поставил на полку кроссовки и на гудящих ватных ногах направился в спальню. Тэхён мирно спал, жадно обняв три подушки, его белая рубашка задралась наполовину, оголяя тёплый мягкий живот, который Чимин осторожно целует и прикрывает. — Опять нас двое, да? После душа Чимин снова проверил телефон и здорово напрягся: нет и строчки от Хосока, обещавшего написать по прибытии в загадочный пункт назначения. На звонок тоже нет ответа - глухая тундра на связи. Если честно, не похоже на Хосока. Дерьмо дерьмом, но обещания он исполняет. Если честно, Чимин волнуется и, прильнув к Тэхёну, не может заснуть.

***

Чонгук не взял с собой ключи, а потому, печально вздыхая, смог лишь походить вокруг да около, попутно прикидывая, как его занесло к дому Юнги. Он решил набрать номер квартиры и с облегчением встретил молчание после пяти попыток, но едва ли успокоился. Во-первых, он всё-таки пришёл, во-вторых, с Юнги могло что-нибудь случиться. Последнего Чонгук бы себе не простил, будь они хоть тысячекратно в ссоре. «Может быть, в другой раз». Связываться по телефону Чон не захотел, потому что, по его представлениям, такие встречи имеют значимость тет-а-тет и никак иначе. Припарковав машину на стоянке у собственного дома, Чонгук решительно направился к подъезду и остановился, чтобы нашарить в кармане ключи. И тогда он заметил его. Брюнета, свернувшегося озябшим котом на скамейке перед цветастой клумбой. Чонгук потерял руки в карманах, засмотревшись и не находя подходящих слов. Юнги ждал его здесь незнамо сколько и, выбитый из колеи треклятой бессонницей, заснул. В тот же вечер, в который вышел из сумрака Чонгук, решился на разговор и он. Жаль, не досидел. Забавно сопя, Шуга спал с приоткрытым ртом и спрятал сложенные ладони между бёдер, берёг тепло. Чонгук опустился на корточки и понял, что хочет обнять его и даже убаюкать, завернув в одеяло рулетом. Хён бы, конечно, разворчался, но в том и прелесть. Чонгук провел пальцами по его прохладной скуле и, широко улыбнувшись, почувствовал, как дрожит внутри негасимый огонёк. Вот так - правильно, рядом с ним. Сколько же можно бегать. Бесшумно взяв хёна на руки (показалось, он стал легче), Чонгук унёс его к себе. Когда-то Юнги в шутку мечтал почувствовать привилегию быть принцессой, и кто бы мог подумать, что он проспит такой значимый момент! Приоткрыв глаза на какие-то несколько секунд, Юнги подумал, что лицо Чонгука напротив не что иное, как продолжение сна, в котором они снова вместе. И где-то на задворках мысли решил, что трава на этот раз попалась не просто отборная, а практически волшебная: всё, как наяву.