Лишних нет. По закону Джа.

Солнце безжалостно полоснуло холмы одеяла и прокралось дальше, захватывая выдвинутые вперёд локоть и колено, подсвечивая чёлку и вынуждая спящего щуриться и жалобно скулить. Вот бы не просыпаться, не возвращаться в стадию вяло текущей действительности. Нет, слишком ярко. Шуга продрал глаза и зевнул до слёз. Выбираясь из утешающего сновидения, принялся вглядываться в содержание незнакомых стен. В первую очередь, он подумал о том, что в неадекватном состоянии попал на случайную вписку. Но когда такое случалось прежде, просыпаться в отдельных хоромах не приходилось. Потом он решил, что его похитили и, возможно, будут пытать. Но конечности свободны и ни единого звука за дверью не кроет угрозы. Расклад вполне неплохой, как для начала. Суматошный бред из головы выветрился при первом более-менее внимательном осмотре комнаты. Приглушенные тона кофе и горького шоколада, кругом чистота и порядок, офисное кресло за большим столом, шкаф-купе, полки с книгами, за стеклом стеллажа модельки автомобилей, дальше что-то вроде капсулы с тубусами и многочисленные схематические рисунки автозапчастей на доске для заметок, а над самым изголовьем кровати… Шуга приоткрыл рот и едва не свернул шею. Растаманский флаг. Неожиданный прилив гордости, радости и… Совершенно осмысленный вывод, что это комната Чонгука и никого другого. Юнги провёл здесь всю ночь и волшебно выспался, припоминая, что грелся под родным боком. Ни единой иллюзии: урывками схваченная вчера реальность, таковой и являлась на самом деле. И то, что казалось сновидением, обрело очертания, вкус, цвет и запах, задрожало на пальцах и осело в хриплом утреннем голосе, каким Юнги выдохнул: — Мать твою… Тут же за дверью послышались шаги, и Шуга рухнул обратно, повернулся на бок и притворился спящим, отчаянно стараясь вспомнить, в каком виде и где его мог подобрать Чонгук, смогли ли они вчера культурно поговорить и вообще, что происходит, учитывая, что последняя встреча разила внесезонным декабрьским морозом. Чонгук зашёл тихо, как это случалось всякий раз, когда он заставал хёна спящим. Кроткий взгляд обозначил на его лице лукавую ухмылку. Лёгкая поступь оборвалась у шкафа, продлилась шорохом, и Юнги понял, что младший складывает одежду, скорее всего, по стопкам, цвету и размеру. Не стерпев, Юнги приоткрыл веки и пристально смотрел ему в затылок, охваченный невыразимым волнением, кусал губы. Заметив малейшее движение, снова притворился. В тот миг, когда Чонгук уже должен был покинуть комнату, неровное горячее дыхание окатило шею Юнги. Встав на колено, Чонгук склонился над ним, и от вида его предплечья, оплетенного венами, Юнги густо покраснел и немного съёжился, слыша, как заходило ходуном сердце. Затаившись, он не намеревался давать никому шанс, но… Губы Чонгука слегка коснулись виска, и конспирация пошла прахом. Шуга сдаёт себя с потрохами и медленно перекатывается на спину, проваливаясь и цепенея. — Доброе утро, Юнги. В больших глазах оно такое доброе, что лёгкие разрывает кусками. Юнги кажется, что он не заслужил подобного прощения без единого слова против, без конфронтаций и встрясок. — Чонгук, можно вопрос? Он присел и с доброжелательным видом пожал плечами. Шуга тоже принял сидячее положение и свёл ладони в замок. В горле у него некстати пересохло. — Почему я здесь? Видимо, Чонгука вопрос заинтересовал. Звучало необычно. Он ожидал, что хён начнёт шутить и вести себя чуть иначе, ломать комедию. Но вот они: двое взрослых мужчин, и слова должны решать, а не переливаться радугой из пустого в порожнее. — Хочешь знать, простил ли я тебя, верно? Простил. — Потому что я вызвал жалость? Заснул вчера на скамейке, как последнее убожество, — Юнги неряшливо расчесался пятернёй и усмехнулся. Чонгук так давно не видел и тени его улыбки, что коснулся её пальцем, приблизился и заставил Юнги посмотреть в глаза, чтобы убедиться: оба они заблуждаются. — Если бы я жалел тебя, то не убежал бы, когда увидел с Намджуном. Мы идиоты, ты согласен? С меня хватит неудачных отношений, тех, кого я не могу вернуть или тех, кого приходится держать. Ты рядом потому, что я лю… Шуга с огромным удовольствием заткнул его, прильнув почти с силой, выхватив столько тела, сколько смог для себя достать. Он застонал, забыв о приличиях, и ощутил кольцо настоящих сильных рук, стягивающих грудную клетку. Ему не хватало, и вместо западающих восторгов и срывающихся жестов, Юнги прикусывает Чонгуку язык и продолжает раскручивать вечный двигатель. Возбуждение рассредоточено, потому что его накопилось чересчур много. Не заходя дальше лёгких прикосновений под тканями одежд, они целовались так долго, так бешено, что чудом выплыли обратно и дали друг другу отдышаться. Юнги больше не хочет той пустоты и вытрезвляющего холода в постели, испачканных игрушек и стонов, впитывающихся в темноту, но не в кожу. Втёршись в объятия, он вдыхает густой запах, завербованный памятью навечно и смеет удовлетворенно поднять уголки губ. — Банни? — Да, Юнги? — Я сейчас всё испорчу, но… у тебя есть что пожрать? Жмурясь, Чонгук хохочет, и его смех - лучшее регги из тех, что Юнги приходилось слышать. Просто мурашки бегут. Восхитительное чувство. Младший кивает, поясняет просящему, где находится душ и исчезает в области кухни. Шуга входит в начищенную комнатушку, облицованную кафелем, с ощущением, что после пройденных испытаний наступила светлая полоса, в которой тонут ноги, как в белом пляжном песке. Он стягивает свитшот, и тот на удивление легко слетает с запястий. Позади теплеет причина. К спине пристраивается крепкая грудь. Чуть выгнувшись, Шуга томно смотрит через плечо. Влажные губы Чонгука. Нельзя солгать о том, что желание заполучить порцию ритуального утреннего секса опережает любой другой голод. Чонгук нежно целует открывшуюся шею и проникновенно шепчет:«Как же я скучал», его ладони ползут с бедренных косточек Юнги ниже, срывают следом джинсы. И Шуга цепляется за горячие предплечья, упираясь задом в затвердевший член. Стучащая в макушку барабанная дробь-мысль. Хочу. Повернувшись, Юнги помогает Чонгуку раздеться и тянет его в кабинку. Зашумевшая вода сливает их воедино, пряча звуки поцелуя при тесном соприкосновении. Юнги подобен уставшему дельфину, нашедшему покой в присмиревшем ради него океане, и пены геля для душа обсыпаются, как бурлящий прилив о стирающиеся скалы. Сплетающиеся внизу руки выжимают из них стоны. По мокрой ягодице Юнги шлёпает большая ладонь, пальцы ныряют в промежность, Шуга вздрагивает и изгибается, лопатками прилипая к матовому потеющему стеклу, закидывает ногу Чонгуку на бедро. Чонгук беспощадно мучает поцелуем, засасывая язык и проталкивая пальцы, и иногда останавливается, чтобы найти под водопадом помутневший взгляд. То, что недосказал Чонгук, в глазах Юнги читается почти жирным шрифтом. Чонгук тщательно малюет круги по бледной коже, намыливает и вспенивает пузырьки, лопает их, чуть стравливает улыбкой. Доверчиво обнимая широкие плечи, Шуга прячется в объятиях и подтягивается выше: Чонгук любовно подсаживает его на живот. На этот раз он входит сразу же, и Юнги успевает только хрипло выдохнуть и неуклюже содрать потоки воды с напрягшейся поясницы младшего. По телам, словно обёрнутым в колючие одеяла, пробегают искристые волны. Вталкиваясь вовнутрь, Чонгук развязно и властно вгрызается в лакомое надплечье и смазывает губами в сторону, чтобы оставить на видном месте симпатичный засос. Юнги взрывается стонами, и оттого, что так тесно и хорошо, и оттого, что это Чонгук. Его голос заполняет изнутри тягучим мёдом. Прикрыв глаза, Шуга вслушивается и взъерошивает мокрые волосы, вытягивая стопы от балдёжного ритма. Чонгук настолько глубоко впитал фокусы и контрасты, что каннабис будто прорастает у него под языком, Юнги достаёт, ловит кайф и пропадает в небытии, где нарисованы исключительно они вдвоём, в чёрно-белых штрихах какой-нибудь возбуждающей манги, в которой подобная сцена обрастает облачками пара. Духота. Еще немного, и они поскользнутся, разобьют себе головы. Шуга не знает, откуда у Чонгука столько сил, почему он не отпустит его и не развернет лицом к стене, почему ему так важно раскатываться между его тощих ляжек и схватывать зубами подбородок. В любом случае, Юнги должен удержаться и не упасть, выгибаться навстречу и... Он забил затылок, резко запрокинув голову, хлестанул ногтями Чонгуку по рёбрам и пробасил, вжавшись в него, изнывая от оргазма. Задыхаясь, он принимает его нарастающие стоны и буйные толчки, почти теряет сознание, ощущая хлынувшую внизу горячую струю. Распаренные и расслабленные, они молча стоят в обнимку и, выключив шумную воду, ждут, пока стечёт реальность, и им не придётся выбираться наружу. Минутами позже Чонгук вытирает Юнги, гладит по спине и, чмокнув в макушку, велит приходить на кухню. Когда раскрасневшийся Шуга набирается смелости выбраться (вернее, у него перестают дрожать ноги) и заходит с полотенцем на голове, его интересует следующее: — А давно ты флаг над кроватью повесил? — С тех пор, как мы впервые поговорили. — Я тебе сразу понравился, да? — Юнги раздувается и блестит на солнце, как пухлый домашний кот. — Сразу мне понравился твой образ жизни, если честно, — Чонгук расставил тарелки и подал палочки, которые насупившийся Юнги почти выдрал. — Ну, я тогда был чуть-чуть повёрнут на другом человеке, как известно. А Юнги тут ненароком вспомнил, как впервые увидел Чонгука в секс-шопе, того не по годам развитого парня, забиравшего заказ, как назвал его «Аполлоном» и даже прельстился одной смачной фантазией. Поэтому и впрямь обидно. — Ну и в жопу иди. — Ты ревнуешь, что ли? — Делать мне больше нечего, — и Юнги принимается набивать себе рот, чтобы затравить беседу, бесстрастно жуёт. — Нишколько. После Чонгук не отстаёт, разливает по чашкам душистый чай и выразительно смотрит. — Я не такой идиот, чтобы ревновать, — увиливает Юнги, ломается под рентгеновским излучением. — Ладно, в меру. Просто не дай бог, Чонгук, ты такой же «моногамный», как мой бывший. Так и знай, я тебе яйца отрежу. Терпеть ненавижу пиздаболов. — Логично, что правило работает в обе стороны? — подметил Чонгук и повертел ножом в руке. Побледнев, Юнги натянуто улыбнулся. — Но-но, не шали. Это дело минувшее, мы же с ним разобрались, правда? — Конечно. Но имей в виду, что я именно из тех идиотов, которые заревнуют тебя до смерти. Слава богу, что Чонгук свёл всё к шутке и рассмеялся. Впрочем, Юнги его собственнические притязания пришлись по вкусу.

***

Кто скучает по Хосоку сильнее - не определить. Увлечение Тэхёном бесконечно, и Чимин счастлив быть в нём, едва проснувшемся, счастлив полировать губами его шею и слаженно толкаться, водить бёдрами кругом и слушать его заливистые стоны. Чуть позже, когда Чимин на взводе, а вокруг сплошной туман, он начинает понимать, что у Тэхёна даже не стоит, а стоны принадлежали только одному из них. Чимин кончил, и ему показалось, что Тэхён сейчас расплачется. Он почти брезгливо обтёрся салфеткой, проваливаясь так глубоко в тёмную контору безысходных мыслей, что Чимина затошнило. — Что происходит? — Чим обернулся в испуге, ужасаясь тому, что им, как паре, впервые приходится переживать нечто подобное. — Стресс, видимо, не знаю, — Тэхён поморщился и похлопал его по плечу, уветливо улыбнулся. Но за его блеклой улыбкой сквозит недосказанность. — Не бери в голову. Такое бывает. Ты беспокоишься о Хосоке, мало спишь, а я в ту же степь - беспокоясь о тебе. Некоторое время, наверное, нам просто необходимо побыть поодаль друг от друга. — Ты о чём? Тут он говорит, что ему пару деньков нужно пожить в общежитии, чтобы подготовить со студсоветом сценарий к концерту по случаю начала второго семестра. Когда он лжёт и смотрит в глаза, нет ничего больнее. Тем не менее, Чимин не спешит развенчивать миф. — Хорошо, как скажешь. Может быть, ты и прав. Передышка не помешает. Отойдут от опьянения, успеют соскучиться. В идеале. На прощание незаметные объятия, Тэхён мнётся и целует в щёку. Иногда складывается чувство, будто он стоит на сто тысяч ступенек выше Чимина и опускаться ему с каждым новым совместным днём всё сложнее. Уже как третий день от Хосока ни ответа, ни привета, и Чимин занимается самовнушением: смена номера, отрешение от прежних соблазнов, новая страница. К тому же, вертятся в уме его назидательные речи, и потому сбор на работу в очередную смену какой-то отвратительно долгий, Чимин роняет всё из рук и спотыкается на ровном месте, обнаруживает на бедре синяк и ругается, копаясь в аптечке, в поисках мази, которая закончилась. В конце концов, он хлопает дверцей шкафчика и прищемляет себе пальцы. Апофеозом становится посадка на автобус - задумавшись, Чим неудачно ступает и подворачивает ногу, успевает жалобно вскрикнуть и отшатнуться. Автобус отошёл, а Чимин остался сидеть на остановке, ошарашенно глядя на припухшую щиколотку. Он привалился к стенке и попробовал успокоиться, отсчитав от десяти до одного. Нога заныла, и перед глазами расцвел звездопад. Больно. Адски. И громадная груда тяжести, что копилась в Чимине день за днём с той поры, как он в последний раз позволял себе расслабиться, вдруг хлынула наружу. Заплакав, он почувствовал себя омерзительно ничтожным и бесполезным, ничуть не грандиозным танцором, а шлюхой из трущоб, проебавшей сто возможностей из десяти. Он предпочёл не отвечать взаимностью мужчине, когда-то давшему ему всё, чего можно было пожелать. Да, разница в двадцать лет на тот момент, когда тебе всего пятнадцать - странная и пугающая штука. Зато Чим приобрёл навык, заработок и мотивацию, встал на ноги и смог помогать непутёвому отцу. Раньше он разбрасывался отношениями, потому что считал себя уверенным, а потом спустился с небес на землю. Он посеял Хосока, который мог бы быть ему опорой, если бы только идиотскими чувствами можно было управлять. Потерял даже Юнги, который мог стать лучшим из вероятных мужчин, обменяв его верность на дружбу. По-настоящему жутко то, что Чимин находит правильных и душевных людей, умеет нравиться и способен достигнуть любых целей, но спотыкается о неведомого рода блядь, которая кажется лучшим из всего, что сотворил безжалостный господь, будь он неладен. По сознанию, коже и суставам расхаживает случайный и судьбоносный Ким Тэхён, в котором множится уродливое отражение Чимина, обнажающее подноготную подчистую. Зависеть от него - доля мало притягательная, но неизбежная. Это нормально, проходить через мясорубку, когда любишь. «Ты такой же, как твоя мать!». Чимин практически не помнит её, зато все ругательства отца, каждую отсылку по вине его промахов и ошибок, разбитую посуду и порезанные пальцы, в подростковом возрасте - поперечные порезы на руках, от которых и по сей день безобразные шрамы. Вынужденный звонок на работу: сегодня Чимин не появится. Дальше. Тэхён-тварь, не берёт трубку, Юнги попросту не охота беспокоить, у него наконец-то наладилось с Чонгуком, и тут на тебе - беспомощный друг, как чёрт из табакерки. Зачем? Понимание, что позвонить больше некому, что никому не нужен, настолько убивает, что смерть представляется потрясающим избавлением. Не сегодня. Сжав челюсти, Чим предпринимает отчаянную попытку встать, но стопу словно зажевало чудовищной машиной, и Чимин осел обратно, окаченный ознобом с ног до головы. Допрыгать на одной не выйдет. Поймать прохожего, чтобы загрузить его проблемами? Ещё чего. Он привык справляться сам. Нужно всего-то набраться терпения, заново подняться и не сойти с ума. И Чимин обязательно справился бы как-нибудь, если бы его не подхватили на руки. Узнаваемый парфюм, тепло, своевременное появление. Хосок. — Я думал, что ты уехал, — ошарашенно говорит Чимин. — Я тоже так думал. Или он хотел так думать и совсем не сомневаться, а получилось треклятое как всегда.

***

— Человек-бумеранг, — покосившись на Хосока, деловито замечает Юнги, долго соображавший, как нарушить многотонную тишину и неловкость. — Он всегда возвращается, та-да-да-дам, — подхватывает Чонгук, вставая в геройскую позу. Синхронизируются они потрясающе. Не то что двое угрюмых напротив. Вообще-то, сначала Чимину хорошенько влетело за то, что он не позвонил Юнги сразу же, когда вляпался в неприятности. Теперь он сидит с перебинтованной лодыжкой и греет руки о чашку кофе. На полное восстановление, по словам побывавшего тут врача, уйдёт не одна неделя. Грустно, но танцульки отменяются. К моменту возвращения Тэхёна, которому Чимин ну никак не может сказать, что всё внезапно скатилось по пизде, тут должна быть внесена какая-то ясность. Видимо, ради этого он и позвал Юнги, который чувствует себя третейским судьёй на выезде. — М-да, — Шуга стучит пальцами по подлокотнику кресла и степенно закуривает. — И всё-таки, Хосок, в какой-то степени замечательно, что ты решил ещё разок объявиться. Благодаря тебе у Чимина больше шансов поскорее прийти в норму, — у Чонгука хватает терпения продолжать разговор без обвинительной аффектации. — Теперь-то ты что планируешь делать? — Уеду. Юнги заржал так, что закашлялся, и Чонгуку пришлось хлопать его по спине. Смахивая выступившие слёзы, Шуга помахал рукой перед глазами. — Бля, как шутканёт, не могу. О-ох, — он тяжело вздохнул и откинулся на спинку, продолжая вязать дымовые столпы. — Ребят, давайте уже серьёзно. Полчаса прошло, а мы молчим об одном и том же. Хосок, тебе чего надо вообще? Все тут на ушах стояли, думая, что ты в криминал какой-то попал, а ты тупо отсиживался в городе. — В мотеле, — уточнил Хосок. — В любом случае, ты мог бы отписаться, — сурово ввернул Чонгук. — Кажется, о тебе здорово переживали. — Учитывая, что есть люди, явно не желающие мне добра, — добавил Чимин сердито. — Я думал, тебя выследили и похитили, чтобы мне насолить и прочее. — Вернулся и опять остался виноватым, — Хосок закатил глаза и всплеснул руками. — Простите уж. Так вышло. Ничего не могу с собой поделать, я думал о том, как вы тут без меня, о том, что мой отъезд такой же пафосный и бессмысленный, как в прошлый раз и что нужно расстаться и с Тэхёном тоже. У Юнги на лице написано то, как они его люто заебали своими разборками, точку в которых и сам Джа не поставит. Хочется только одного: вытащить Чимина и сделать его счастливым, отдав тому, кто сможет ему это обеспечить. А доверия нет ни к одному претенденту. — Можно мне частный разговор с потерпевшим? — Шуга указал на Чимина, и Чонгук живо понял намёк: увёл Хосока в другую комнату. Наедине с хёном стало полегче, Чим расслабился и допил остывший кофе. — Почему не расскажешь Тэхёну, балда? Он там пуп надорвёт, что ль? Такой весь занятой стал. — Не хочу, чтобы он опять что-то себе надумывал. — Проще говоря, у вас какие-то тёрки. Понял. Ты хочешь, чтобы Хосок побыстрее уехал, правильно? — Странно, знаю. Но да и нет. — ?! — Шуга выпучил глаза и издал крякающий звук. — Да, звучит отвратно. Вчера Хосок действительно помог мне, врача вызвал, в аптеку сходил, накормил, в то время, как Тэхён продолжает выёбываться и не отвечать на звонки… Вообще не понимаю, что ему нужно. — Дать просраться хорошенько, вот что, — прошипел Юнги. — У принцессы заёбы, и ты в курсе, что он постоянно выходит сухим из воды. Наверное, у каждого свои способы справиться с проблемами, но его закидоны насилуют мои нервные клетки и то, что ты такое выдерживаешь, достойно памятника при жизни. Пиздеть про универ, чтобы свалить и загулять, якобы для разбора полётов... Чим, это отстой. Помрачнев, тот отвёл глаза, выгораживать Тэхёна трудно. Встав, чтобы размяться, Юнги сделал почётный круг по комнате, по-стариковски заложив руки за спину. — Вы изначально ввели цирковые правила, как законы, так что вся эта эквилибристика рукоплесканий у меня не вызывает. Вы втроём не уживаетесь, потому что Тэхён то, Тэхён сё, — Юнги сел на корточки перед Чимином и добил искренностью. — Я тебе вот что скажу, мальчик мой: спасай себя, пока не поздно. Стоит ли прислушиваться? Шуга имеет рядом с собой человека, за которым как за каменной стеной, Чимину надеяться особо не на кого. — Ты бегаешь за ними, волнуешься, копошишься, а толку? Хоть разок притормози и подумай, чего ты этим добился. Ты Тэхёна вынянчил, а сейчас сидишь тут и снова его жалеешь. Поверь мне, если я с ним поговорю, не уверен, что он уйдёт на своих двух. Я за тебя любому пасть порву, ясно? Поэтому, Чим, достаточно заниматься благотворительностью. Благими намерениями, сам знаешь. Готов мне довериться? — Конечно, — не раздумывая, отвечает Чимин, не подозревая, что у Юнги есть план. — Подожди здесь. В коридоре он столкнулся с Чонгуком. — Что удалось выяснить, Банни? — Что Хосоку визу повторно оформляли, поэтому он и задержался, — отчитался тот и похрустел пальцами. — Ты его пытал? — На правах бывшего, разве что. — Жить надоело? — Юнги пихнул младшего в живот. — Просто поговорили по душам, вот и всё. — Ладно. В принципе, я подозревал, что святостью тут не пахнет. Подгони машину поближе к подъезду, мы пока забираем Чимина к себе. Как ни странно, но возражать Чонгук не стал, кротко кивнул и покинул квартиру. Юнги собрал некоторые вещи Чимина и ещё раз тщательно поговорил с Хосоком, а потом однозначно кивнул на дверь. — Извини, но дубль с прощанием переснимать не будем. Хватит. И да, спасибо за помощь. Надеюсь, что больше не встретимся, — он обменялся с Хосоком рукопожатием. — Всего доброго, удачи. — Ты ведь присмотришь за ним, да? — с грустью спросил Хосок. — Разумеется, — пообещал Шуга и подбодрил: — Катись уже отсюда, не мозоль глаза. Будет и на твоей улице праздник, я уверен. Ты парень хоть куда, выкрутишься. Пророчество Юнги пробудило в Хосоке неистовое желание поскорее покончить с прошлым раз и навсегда.

***

— Повторите. Что подталкивало его к спонтанной вылазке во вред, кроме бесповоротного ухода Хосока, когда, вроде бы, всё обещало наладиться, он выскажет с трудом, потому что пьянеет. Тэхён присосался к еще одному стакану пива, а потом в блаженстве выдохнул и бросил на бармена отсутствующий взгляд. — Алкоголь придумал очень одинокий человек, — заметил тот. — Неправда, — возмутился Тэхён. — Такого прекрасного человек придумать не мог. — Напиток богов? — Напиток богов, — повторил Тэ и вымученно заулыбался. Ему захотелось обнять каждого из присутствующих и одарить непомерной любовью. А потом повеситься в туалете, потому что отсутствует тот, кому адресовано множественное наслоение чувств и смыслов. Пару дней назад Тэхён вернулся домой, но Чимина не застал. Нигде. Тревоги хоть отбавляй. Юнги его изумительно игнорирует, в клубе сказали, что Чимин на больничном, по какому поводу - неизвестно, куда его занесло - тоже. Тэхён упустил что-то очень важное, а объять не в состоянии. Есть подозрения, что Чимин скрывается у Шуги, но пробраться к нему и выяснить уже нереально: там сменили замки. Технично запив горе, он встречает поздний вечер у толчка и не может прийти в себя, щурясь на пучеглазую потолочную лампу, раздувающуюся, как больной орган. Интоксикация, головокружение. В сущности, ему очень хочется проблеваться и выудить вон горечь и кислоту, а затем ущипнуть себя и проснуться рядом с Чимином. Кто-то, услышав дотошные стенания, взламывает дверь и подбирает его, стирая с пола, словно негодную лужу. Тэхён запоминает запах чужого автосалона, хвойный ароматизатор и угловатое лицо в стиле Пикассо, пробует заговорить, но вырубается окончательно.

***

Вернувшись в мотель, Хосок обшарил все карманы и осознал, что надо идти на вахту: ключа нигде нет. Рассеянность в последнее время бьёт всякие рекорды. — Чёрт…! Со стороны раздался славный мужской голос. — Не это ищешь? На пролёте валялся… — и человек осёкся. Встретившись со знакомыми глазами, Хосок обомлел. Несчастным и морально искалеченным сюда прямо-таки заказано. — Ты-то здесь как оказался? — Живу пока что. — Ты же планировал сразу улететь... — Ну, надежда умирает последней, а я всего лишь человек. Намджун безрадостно улыбнулся, но на его щеках всё равно прорисовались очаровательные ямочки. — Не хочешь сходить в бар? — неуверенно предложил он, подойдя и протянув руку. — Я угощаю. Давно ни с кем не общался, крыша ехать начинает, знаешь ли. Ни одного знакомого вокруг, а прежние контакты как-то внезапно иссякли. Можешь отказаться, я пойму. — Мне ты не сделал ничего плохого, перестань, — заметил Хосок. И, сам не зная зачем, согласился. Он тоже давно ни с кем не общался, с тем, кто бы не смешивал его с говном и не винил в массовых разрушениях. Хосок устал быть чемоданом без ручки. В сопровождении коктейля он изложил устный отчёт о наболевшем, не лишенный красок, и Намджун предложил выпить за неудачников на любовном фронте. Немного похорошело. — Избавляться от тех, кого любишь, о да, знаю не понаслышке, — Намджун уставился в одну точку. — В отличие от меня, Хосок, ты хотя бы поступил сознательно. Я же всё играл во взрослого мужика и наворотил такого, о чём буду жалеть до конца дней. Сам виноват, впрочем. Еще рюмочку за самоуверенных ублюдков. Чокнувшись, жахнули до дна и закусили гренками. Потеплело так, что Хосоку пришлось расстегнуть воротник рубашки. — Эй, Намджун, а тебя твой отец разве не ищет? — Он меня уже нашёл, сказал, что я ему больше не сын, и чтоб моя позорная задница в семье не появлялась, ради моего же блага. Более того, он развёлся с мамой и женился на моей невесте. Долги уплачены, всё пучком. То, с каким цинизмом он шлифанул эту фразу и накрыл её чистой водкой, Хосока повергло в шок и вызвало улыбку. — Потрачено, — выдал он и встретился глазами с Намджуном. С чего бы им смеяться, как ненормальным? Ненормальные и есть. Несколько минут не могут успокоиться, заканчивают, серьёзнеют и начинают заново, разливаясь по столику. Есть ощущение, что долгое бродяжничество по свету заканчивается где-то здесь. Выход из пещеры к свету, наступление весны после многолетних зим. Их комнаты оказываются напротив. Хосок прокручивает ключ. Ему не удаётся открыть дверь, а Намджуну вполне. Щелчок. И не поэтому они оборачиваются почти синхронно, тупо вглядываясь в лица. Такой обострённый момент и не менее обострённый выдох, сталкивающий их всмятку в проходе и запирающий в пределах одного номера. Обрыв похожих звеньев. Виной алкоголь, скобы в сердце, сдавленные лёгкие. Хосоку нужно, чтобы кто-нибудь удержал его и не дал рухнуть. И если он действительно "надежда", то умереть в руках, похожих на руки Намджуна, не так уж и плохо.