И светом станет тьма

      Мерный писк вызывает раздражение. Чёртов будильник! Когда уже у него будет хоть одно спокойное утро? Нужно разлепить глаза и отключить настырного механического гада, но ничего не получается. В голове гудящий кисель, тело будто находится в другой реальности и кажется чужим и искусственным. Похоже, он что-то принял вчера… Блядский отходняк. Ваня напрягает будто бы расплавившиеся мозги, но ничего не может вспомнить. Последнее яркое пятно в продырявленной памяти концерт в Новосибе. Окей. Видимо они отмечали завершение тура. Порчи, наверное, опять принёс какую-то дрянь. Когда уже португальцу надоест устраивать эти триповые эксперименты?       Посторонние звуки вторгаются в хрупкое равновесие его внутреннего мира, и голова немедленно отвечает ноющей болью. Кажется, кто-то зашёл в комнату. Ваня делает почти невозможное и с огромным трудом разлепляет веки. Противный белый свет немедленно бьет по глазам. Евстигнеев шипит и тут же жмурится. Блять. Какое гадство…       - Ваня?! - Точно, Мирон. Федоров, похоже, ужасно взволнован – в голосе совсем не свойственные ему дрожь и истеричные нотки. – Эй, открой глаза, слышишь? Пожалуйста.       Открыть глаза? Да, без проблем. Сейчас, только успокоит разноцветные карусели и подкатившую к горлу тошноту. Он не выдерживает и издаёт тихий стон и ко лбу тот час прикасается ледяная ладонь друга. Приятно. Сознание куда-то уплывает, он совершает над собой последнее усилие - на мгновение распахивает глаза и тут же падает в темноту. Последний кадр – бледное осунувшееся лицо Мирона и вина вперемешку с надеждой в грязно-синих глазах.       Он снова возвращается в непослушное тело только ночью. Соображать получается уже гораздо лучше и комната с будильником оказывается подозрительно похожей на больничную палату. Неудобная койка, непонятные приборы и тонкая трубочка, тянущаяся от капельницы. Охуеть. Вспомнить бы, что произошло. Ваня пытается приподняться и кровать отзывается на его движения истошным скрипом. Чёрное пятно в углу, которое в отсутствии света виделось ему сваленной одеждой, оказывается человеком, скорчившимся в неудобном кресле. Кто-то приподнимается и тут же вскакивает на ноги, стремительно приближаясь и превращается в заспанного и дерганного Мира. Его дела настолько плохи, что друзья караулят его сон?       - Ванька? Чёрт. Как ты себя чувствуешь?       Евстигнеев на мгновение задумывается, проводя ревизию своей бренной тушки, и честно отвечает:       - В целом нормально. Голова только раскалывается. И не помню нихуя. Что произошло?       На лице Мирона что-то непонятное. Он криво улыбается и присаживается на край кровати, бросив обеспокоенный взгляд на равномерно цедящую какую-то жидкость капельницу. Фёдоров выглядит ужасно странно. Пожалуй, таким он не видел друга никогда и это немного пугает.       - Ты... – Он откашливается и шумно вздыхает, будто собираясь с мыслями. – Ударился головой. Не приходил в себя сутки. Врачи говорят сильное сотрясение.       - Оу. – Ладно, это объясняет и головную боль, и провалы в памяти. В принципе, ничего удивительного – он всегда был потрясающе «везучим» парнем. – Я что, неудачно прыгнул в толпу на концерте?       Попытка пошутить встречается огромным удивлением, перемешанным со страхом.       - Вань… Каком концерте?       - Шутишь? На нашем концерте. Новосибирск. Город под подошвой. Мирон, ты чего?       Улыбка сползает с лица друга, как капля дождя по оконному стеклу. Он нервно смеется и тут же обрывает сам себя:       - Я надеюсь, это ты сейчас шутишь?       Ваня начинает злиться. Это просто какой-то бред.       - Мир, какого хуя? Это вообще не смешно, если что!       - Какое сегодня число?       В голове образуется звенящая тишина. Прозрение поднимается внутри, вызывая мурашки на спине и липкий пот на ладонях. Не может быть…       - 30 ноября?       Фраза, которая должна звучать убедительно, превращается в жалкий вопрос. Ему страшно. Страшно так, как не было никогда. Он пытается найти подтверждение в чужих глазах, но видит в них только отражение собственных чувств.       - Ваня, сейчас 8 июня 2016.       - Нет. Нет! – Он пытается подняться. В животе сворачивается тугой узел злобы и недоверия. Такого ведь не может быть! Он не мог забыть больше полугода собственной жизни. Он не мог!       - Успокойся! Слышишь меня, успокойся! – Сильные руки прижимают к кровати. Евстигнеев беснуется в чужих объятиях, не контролируя поднявшуюся истерику. Иголка вырывается из вены, но он практически не чувствует боли. Отчаяние такое острое, что остановить слезы практически невозможно. Мирон шепчет, что всё будет хорошо, наваливается всем телом в попытке оградить его от самого себя. Это так тепло и привычно, но сейчас вызывает только новую волну ужаса. Он ведь забыл. Сколько таких моментов он мог забыть? Сколько всего он пропустил? А если это навсегда?! Что если он никогда не вернёт потерянное?! В палату врываются какие-то люди. Он слышит взволнованные голоса, но не понимает слов. Короткое острое прикосновение к руке и в ушах начинает шуметь. Он ещё пытается вырваться, но тело обмякает, собственные конечности отказывают ему и Ваня проваливается в темное ничто.       В больнице ему грозят торчать ещё две недели. Первый дни он просто молчит, игнорирует вопросы друзей и дежурных врачей, равнодушно терпит болезненные уколы и посещает все необходимые процедуры. Прогнозы оставляют надежду, но ничего не обещают. Память может восстановиться, а может навсегда исчезнуть из его головы. Единственное о чём он просит – ничего не говорить родителям, Мирон кивает и обещает молчать. И это их единственный разговор на следующие 48 часов.       Фёдоров как будто вообще не уходит домой. Ваня исподволь наблюдает за похудевшим другом и к горлу подкатывает мучительный стыд, но он просто не может заставить себя говорить. Слова вязкой слюной скапливаются во рту и никак не хотят вырываться наружу. Он чувствует себя раздавленным и абсолютно ни на что не способным. Плотину прорывает, когда он слышит, как Дарио после очередного посещения кричит на Мира в коридоре. Дверь закрыта не плотно и слышно каждое слово:       - Ты придурок, тебе нужно поспать! Ты не был дома 4 дня. Почему ты считаешь себя виноватым?       - Я сам разберусь, окей. Ты ничего не знаешь.       - То, что вы были вдвоём никак не могло предотвратить его падение. Это просто несчастный случай, бро. Хватит себя грызть.       - Порчи, пожалуйста…       - Боишься оставлять его одного? Окей. Ночью я тебя сменю и никаких возражений. Завтра с ним может побыть Мамай.       - Блять, мужик…       - Я пошёл. Вечером вернусь.       Мирон входит в палату абсолютно подавленный. И Ваня впервые чувствует, что способен заговорить.       - Эй, я не знаю… не помню, что произошло, но Дарио прав. Я уверен, что ты точно не виноват.       Фёдоров наконец-то улыбается. Пусть только уголками губ, но это гораздо лучше, чем ничего. Но вот вина из глаз никуда не девается.       - Спасибо, мужик. Хочешь чего-то?       Он не спрашивает почему он молчал и ни в чём не упрекает и от этого на душе становится ещё гаже. Как же дебильно было, упиваясь своими чувствами, забывать о друзьях.       - Хочу немного услышать о себе, если можно. Краткая сводка за полгода. – Он усмехается и прочищает горло. – Я б ещё бухнул, но думаю, врачи будут против.       Мирон смеется, усаживается рядом и начинает рассказ. Он пытается не пропустить ни одной детали. Пересказывает даже общие запомнившиеся шутки и подробности попоек. Показывает фотографии и записи с концертов. Увидев отснятые выпуски «Трэшлото» Ваня долго смеется, наблюдая за собой с накрашенными глазами и в женском платье.       Это так странно. Будто смотришь на себя и одновременно на чужого человека. Он не может вспомнить абсолютно ничего. Тоска накатывает снова, но присутствие друга мешает проявить слабость. В конце концов, надежда есть. Ведь должна быть…       Сильнее своего беспамятства его беспокоит только одна вещь – поведение Мирона. Он словно что-то скрывает и чем ближе он подступает к рассказу о моменте получения травмы, тем сильнее его волнение выдаёт легкая дрожь. Он словно одергивает сам себя, когда описывает дурацкое падение Вани в ванной после попойки и удар о раковину. Звучит бредово и не убедительно. Хотя может он просто сам не хочет поверить в то, что расстался со своими воспоминаниями из-за настолько глупой случайности.       - Почему ты винишь себя?       Фёдоров резко дергается, чуть не сбивая поднос с больничной едой, и хрипло смеётся. Голубые глаза нервно бегают, и вот это уже наводит на подозрения.       - Просто я был тогда в квартире… Я… Мы же жили вместе. Я должен был уследить за тобой.       - Подожди. Наоборот ты меня спас, идиот. С чего бы это тебе следить за мной в душе? Серьёзно, если бы ты меня не нашёл я бы валялся там хрен знает сколько. – Ваня запоздало анализирует сказанное. – А с каких пор мы живём вместе?       - Э. – Мирон выглядит растерянно, но всё ещё пытается держать лицо. – С декабря, кажется. Нашли хорошую двушку в центре. Так было удобнее репетировать. Да и вообще…       Евстигнеев коротко вздыхает. Ничего удивительного. Но почему ему немного не по себе? Будто что-то важное ускользает от него. Наверное, виной тому Мир… Эти взгляды, жесты… Что-то здесь не так… Что-то неправильно. Но он никак не может вспомнить что, и внутри снова поднимается бессильная злость на самого себя.       - Окей. Спасибо, бро. За всё. И, правда, тебе нужно отдохнуть, я не собираюсь оплачивать услугу лысой няньки после выписки.       Фёдоров закатывает глаза и наконец-то искренне смеётся. Натянутость между ними пропадает. Разве что внутри так и остаётся поселившееся сомнение.       - Мирка, я посплю немного, ладно? И тебе тоже не помешало бы. В мешки под твоими глазами можно засунуть по одному Джарахову.       - Спи давай, юморист.       Когда Евстигнеев просыпается в палате уже темно, дико хочется в туалет, и он пытается приподняться, но слышит злой шёпот из-за открытой двери в коридор. Господи, эти рэперы тусуются в больнице как у себя дома.       - Я сказал, что тебе пора домой.       - Я побуду с ним ещё немного. Здесь есть душ и кресло – я в порядке.       - Блять, мужик. Когда ты собираешься ему это сказать?       - Не сейчас, окей? Дай ему придти в себя и вернуться домой. Он только начал со мной разговаривать.       - Не думаешь, что факт твоего безвылазного сидения здесь немного подозрителен?       - Порчи…       - Хорошо. Я понял, что говорить с тобой бесполезно. Но брат… Не тяни.       Ваня лежит на кровати, гипнотизируя взглядом потолок. В голове чёрное ничего без единой внятной мысли.       Дверь скрипит и в палату едва слышно скользит тёмная фигура.       - Мирон? – Человек вздрагивает, и Рудбою становится очень жаль, что он не может видеть сейчас его лицо. – Сказать что?       Фёдоров молчит несколько минут, не двигаясь с места, а потом просит так тихо, что нужно прилагать усилия, чтобы разобрать слова:       - Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём сейчас. Поговорим, когда ты выпишешься, хорошо?       И в его голосе столько безнадежности, что Ване не хватает сил продолжить задавать вопросы, хотя внутри мешанина подозрений и страхов. Он молча поднимается, проходит в уборную и там долго разглядывает своё отражение в грязном зеркале. Когда Рудбой возвращается Мирон уже сидит, свернувшись в три погибели в кресле, и глубоко дышит, притворяясь спящим.