И светом станет тьма

      Он сбегает из больницы уже через неделю, хотя неприятный полный врач долго отговаривает его от выписки. Ладно, возможно он перегнул палку с «неприятным» - Павел Как-там-его-а-похуй справлялся со своей работой очень хорошо, отвечал на все расспросы и сквозь пальцы смотрел на второго «пациента» абсолютно оккупировавшего кресло, но от белых стен, процедур и уколов Ваню начало тошнить больше чем от сотрясения. К тому же Мирон. Они оба игнорировали ночное происшествие и пытались вести себя как ни в чём не бывало, но недоверие никуда не девалось. Он уже устал ломать голову, размышляя о том, что произошло и что от него хотят скрыть. Правда, возвращаться «домой» ему тоже было страшновато. Хотя бы потому, что он нихуя не помнил этот самый «дом».       Фёдоров воспринял весть о его самовольной отлучке крайне неодобрительно и добрых тридцать минут изводил медперсонал вопросами о «транспортабельности» больного. Ваня против воли начал лыбиться как идиот – ну, и вправду ведь нянечка! Воображение услужливо пририсовало к лысой макушке друга платок в разноцветный цветочек и от яркой картинки «доброй еврейской бабушки» Евстигнеев чуть не подавился так некстати сделанным глотком чая. Мирон тогда только обернулся на задушенные похрюкивания, которые символизировали смех в исполнении Рудбоя, и скептически подняв бровь, вернулся к разговору. От этого ему стало ещё смешней и игнорировать громкий ржач Фёдоров просто не мог. Извинившись перед доктором, он молча принялся помогать Ване собирать вещи и не разговаривал с ним потом ещё добрый час. И только на пороге их общего убежища соизволил наконец-то открыть рот:       - Ты всё-таки тот ещё придурок, Евстигнеев.       Они останавливаются перед дверью на 5 этаже обычного типично питерского дома, пока Мирон рыскает по карманам в поиске ключа.       - Это ты типо меня так встречаешь в родных пенатах?       - Твоими «родными пенатами» сейчас должно быть уютное местечко с бесплатной едой и круглосуточным доступом к «утке».       Он ворчит, но в уголке губ таится смешок и Ване почему-то от этого становиться тепло. Чужая забота приятно греет изнутри и он в очередной раз жалеет, что не может ничего вспомнить. Ведь есть же что-то важное… Что-то он упускает… Одна догадка нелепее другой, внутри ворочается громадный булыжник подозрений, не давая расслабиться хоть на мгновение.       - Бинго! – Мирон с видом победителя распахивает дверь, и Евстигнеев замирает на пороге, почему-то никак не решаясь войти. – Эй, всё нормально?       - Да. Да, конечно. – Ваня натужно откашливается и отправляется в неизведанное.       Квартира очень уютная и сходу выдает своих владельцев. Раскиданные повсюду блокноты в противовес любовно расставленной фотоаппаратуре; какие-то рисунки и заметки на холодильнике; кружки с недопитым кофе в которых (судя по их состоянию) готовится зародиться новая жизнь.       Ничего необычного. Вот абсолютно. Просто берлога двух чересчур творческих личностей с явным отсутствием тяги к наведению порядка. Он в принципе и не знает, чего ожидал увидеть. Пентаграммы на стенах? Плетки с японками? Крокодил в ванной? Пожалуй, он и вправду мог предположить что угодно, после того видео где он пошёл на свиданку со Старым. Люди меняются так сказать. Интересно, как сильно он мог измениться за эти месяцы? Отмоталось ли всё назад? Тот ли он сейчас человек, каким был в ноябре 2015 или другой, новый? Кто он вообще сейчас такой? Эти размышления всё время вызывали только головную боль и не давали ни одного внятного ответа. Но он упрямо хочет получить хоть один, поэтому уже на кухне, цедя небольшими глотками горький кофе, спрашивает, глядя в глаза:       - Мирон, что ты хотел мне сказать?       Фёдоров бледнеет, почти незаметно, но Ваня привык подмечать любое изменение выражения его лица – профессиональные издержки. Про себя он в очередной раз думает, что Окси похудел за эти дни (полгода, мать их) и стал более нервным. Вот и сейчас – прячет взгляд в мутной чёрной жиже и кусает губу.       - Вань, ты ничего не помнишь? Вообще?       - Помню, что в Новосибе ты был не на высоте, чувак – не лучшее выступление. – Евстигнеев горько усмехается. – Ничего, мужик, абсолютно. Как ни стараюсь.       Мирон фыркает и слегка расслабляется.       - Ладно. Не вижу смысла тянуть – легче не будет. – Взгляд скользит вправо, избегая прямого контакта. – В тот день ты упал, когда мы были вместе. Вдвоём.       - И? – Ваня хмурит брови, пытаясь проанализировать сказанное, но пока в этом просто нет смысла. – Мы живём вместе. Ну, или вдвоём. Я в курсе.       - Мы пара. – Фёдоров жмурится, будто ожидая удара, но Рудбою просто становится дико смешно. Это же бред. Ну, бред же! Бред?       - Мужик, это прям нихуя не смешно! Вот ни на грамм!       Мирон смотрит на него с печалью и безнадежностью, и смех застревает в горле. Он выглядит как человек, поставивший всё на зеро, и ожидаемо проигравший. Вроде порывается что-то сказать, но только закашливается и замолкает, часто моргая потемневшими глазами.       - Мир?       - Ладно, если честно, на самом деле…       - Как давно? – Фёдоров снова нервно кашляет и прижимает ладонь ко рту.       - С апреля.       Вау. Упал, проснулся – гей. Похоже на тюремную хохму. Видимо ответ на вопрос «как сильно Ваня изменился за это время» найден. Именно, настолько. Пиздец. В голове вместо мыслей сплошные помехи. В его «черепной коробке телепередач» ебанная профилактика. Нужно поспать. И покурить. И побыть одному хоть немного.       - Мирон, я…       - Я понимаю. Мне… нужно уехать по делам, так что сегодня ты сам по себе, окей?       - Да. Спасибо. – Как ни крути, Фёдоров всегда тонко чувствовал его настроение. Он вообще неплохо понимал людей. Забавно, когда тот, кого официально признавали психом, является лучшим психологом из твоих знакомых.       - И, если что… Ребята не в курсе.       - А, хмм… Я понял.       Когда Мирон ушёл, Ваня выполз на балкон с пачкой сигарет и с удовольствием затянулся. Пиздец. Он попытался представить, что целует Фёдорова. Отвращения не было, но и бабочки и прочие насекомые не устраивали в животе акробатическое шоу. Это было просто странно и никак не укладывалось в его представление о мире. Евстигнеев не был геем, но мог испытывать некую симпатию к своему полу. Иногда, он даже думал, что является бисексуалом, но с мужчинами никогда не был. В смысле, он не видел в этом ничего омерзительного, но Мирон… Чёрт, ну это же Мирон! Его друг, его семья! Что могло измениться за пару месяцев их общего проживания?       Как вообще это произошло? Ваня тянул сигарету за сигаретой. Горло противно першило и его немного повело, но без никотина голова вообще отказывалась работать нормально. Замкнутый круг. Что он чувствовал к Миру? Преданность, привязанность, теплота… Он восхищался им. Всегда восхищался. Фёдоров особенный, кто бы что не говорил – он уникален, но… Но Рудбой не мог назвать это всё любовью. То есть он любил его, но по-другому. Наверное… Чёрт, херов мозг, херова память, херов удар! Как вообще человек может забыть, что любил кого-то?! Что за ебанный пиздец творится с его жизнью?! Что ему вообще теперь делать?       Дико хотелось с кем-то поговорить, но получается что абсолютно не с кем. Кроме Мирона. Только вот с ним сейчас говорить откровенно страшно.       Стоп. Ваня закусывает губу и на автомате сильно затягивается, не замечая, что сигарета прогорела до фильтра. Мир сказал, что ребята не в курсе, но ведь… Он же слышал разговор с Порчи. Как это может быть? О чём тогда говорил Дарио?       Рука сама тянется к телефону, но Евстигнеев отдергивает себя. Он запутался. Всё было странно. Ничего не складывалось в цельную картину. Какое-то вечернее шоу для усталых домохозяек. Получается, Мирон сказал не всё? Что он мог скрыть? Что знал португалец? Да, и зачем ему это?       Наверное, есть какое-то объяснение. Фёдоров не стал бы ему врать. Уж точно не в таком вопросе. Может он просто не хотел вываливать всё сразу? Пожалел Ваню, который и так не мог разобраться в свалившемся на него дерьме, и начал с главного? Это имело смысл. Нужно дать Мирону сказать всё самому. По крайней мере, это правильно.       Чёрт. Евстигнеев уже вообще ничего не понимает.       Его начало мутить и пришлось вернуться в комнату. По крайней мере, она казалась привычной. Немного другой интерьер, но те же вещи. Рухнув на кровать, Ваня на мгновение прикрывает глаза и тут же проваливается в сон. Темнота под веками смотрит на него знакомыми голубыми глазами.       Он просыпается от легкого прикосновения и замирает, не решаясь пошевелиться. Не открывая глаз, он понял, что рядом Мир и Евстигнеев просто ждёт, что будет дальше. Легкий скрип и к его губам на мгновение прикасаются чужие – сухие и мягкие. Как бы то ни было это приятно, если заставить себя забыть, что это делает твой лучший друг.       - Ваня, я люблю тебя… - вкрадчивый шёпот, скользит прямо в сердце, минуя разум. Но острее всего чувствуется жалость. Ему жаль Мирона, жаль, что не может сказать того же. Жаль, что вероятно Фёдоров любит другого Ваню. Того, кто может просто не вернуться назад. А этот старый/новый… Сможет ли он стать тем кем был для него всё это время?       Не важно. Сначала нужно расставить все точки над «i». Евстигнеев ждёт пока Мир выйдёт и ещё минут двадцать и только потом встаёт. Он не хочет давать понять, что услышал чужие откровения. Пускай для Мира эти слова будут предназначены тому, кого он знал и любил.       Когда он выходит, Фёдоров как обычно заказывает пиццу и варит кофе. По крайней мере его пищевые привычки неизменны. Хоть что-то.       - Привет.       - Привет. – Мирон слегка вздрагивает. Что он вообще чувствует сейчас? Рэпер отвлекается на разговор, диктует адрес их жилища и избегает смотреть на вошедшего Рудбоя.       Ваня терпеливо дожидается пока он закончит и подходит ближе. Он устал от тайн.        - Мир. Ты сказал, никто не знает. Но я ведь слышал разговор с Порчи.       Рука с туркой вздрагивает, кофе с шипением растекается по плите и Фёдоров, матерясь, кидается к полотенцу. Он молчит, пока ожесточенно оттирает коричневые подгоревшие пятна и лужицу на линолеуме. И только завершив ритуал уборки, разворачивается к нему.       - Прости. Не сказал сразу. Просто не хотел тебя грузить. У нас в июле европейский тур. Дарио волнуется, что ты будешь не в форме. Мы сейчас не знаем, что делать и как репетировать. Мамай хотел, чтобы мы с Порчанским поговорили с тобой, но я попросил их дать тебе время.       Ваня резко выдыхает. Ну конечно. Загадка проста. Он просто неверно соединил детали пазла. Мир просто заботился о его самочувствии. Чёрт. Тур.       - Об отмене речи не идёт. Правда, я буду в форме. Или… вы можете взять кого-то другого. Я пойму, правда.       - Не говори ерунды. Это наш общий тур. И мы справимся вместе, окей?       Мирон снова выглядит прежним. Привычный и уверенный в себе. Такая странная, но приятная метаморфоза. Он улыбается Ване и тот не может сдержать ответную улыбку.       Вместе. Правда, теперь это звучит совсем иначе…       - Мирон, ты вообще собираешься ему говорить?       - Друг, ну, правда. Это ведь не имеет смысла. Разве ты этого хочешь? Или Илья?       - Конечно, нет! Но это его решение, в конце концов, и он должен быть в курсе!       - Решение, о котором пока знали только мы. Дарио, пускай войдёт в русло, проведёт тур. Память вернётся. Обязательно вернётся. И тогда он подумает ещё раз. Пока что это не имеет никакого смысла. Ему только станет трудней.       - Окей. Ладно, бро. Но мне всё равно кажется это неправильным.       - Всё будет хорошо. Обещаю.       - Пусть так. Главное не сделать хуже.