И светом станет тьма

      Это идиотский скачок в никуда. Спринтерский рывок от неловкости до ноющей тоски под ребрами. Смешно. Он хотел бы найти ответ — где всё-таки прячется любовь? Слишком громкие слова, отдают дешёвым пафосом и такими же дешёвыми сигаретами, от которых дерёт горло и подступает неприятная тошнота. Ване нельзя курить. По-хорошему, ему нельзя даже выходить из палаты, но он плюет на недовольное лицо медсестры, стреляет сигарету у какого-то нервного парня, суетливо наворачивающего круги рядом с входом в больницу, и глубоко затягивается.       Где прячется любовь? Для него в этих словах нет лирических восклицаний и риторических вопросов — только любопытство. Почти научное желание разобрать мозг на маленькие детальки и докопаться до тех самых проржавевших механизмов, которые выкручивают мысли набекрень и не дают спокойно уснуть.       Когда он понял, что влюблен? Когда его дырявая память подкинула самые грязные воспоминания их с Миром прошлого? Разве он не должен испытывать злость и раздражение? Должен. Испытывает. Напополам со щемящей нежностью и безотчетным чувством вины. Как будто, это он виноват в том, что Мир врал ему в глаза и притворялся, что их отношения были эдакой волшебной сказкой. Со сказочными длинноносыми гремлинами и неприступными татуированными принцессами, ага.       Голова гудит практически невыносимо, он выбрасывает окурок и борется с желанием стрельнуть ещё одну, но тот самый парень практически не в себе, и дергать его снова совсем не хочется, а больше никого рядом нет. Не у врача же их стрелять.       Мирон и Дарио ушли несколько часов назад. Ну то есть, он так думает. Ваня практически сразу уснул и пришёл в себя, когда стрелка часов приблизилась к одиннадцати. В его палате было пусто, и он уже сам не мог сказать себе к добру ли это. Но точно к одиночеству.       Мда. Евстигнеев — мудрец столетья. «Когда никого нет — это к одиночеству» — цитаты великих людей, мать их.       «А когда идёт дождь — ты мокнешь.» Хватайте скорей, тут откровениями швыряются куда ни попадя!       Ваня хмыкает, глубоко вдыхает свежий ночной воздух, и возвращается в надоевшие до нервного тика стены.       На тумбочке забытый мобильник и непрочитанные сообщения в совершенно нелепом количестве. Он кривит губы в невесёлой ухмылке и открывает всё по порядку.       Когда он заканчивает, в палате уже совсем темно.

***

      — Судя по всему, вам попались поддельные таблетки. Такое случается нередко, лекарство довольно дорогое и существует масса любителей заработать на препаратах такого класса. Другое дело, что в вашем случае это спасло больного от гораздо худших последствий. Так что, я бы, на вашем месте, ещё и руку пожал этим мошенникам.       — Что вы имеете ввиду? — Мирон сидит как на иголках. Больше всего на свете ему хочется вернуться в палату и объяснить всё Ване раз и навсегда. Найти нужные слова. Он же блядский филолог, в конце концов!       — Я предупреждал Ивана, что препараты несовместимы с алкоголем. Да, в принципе, никакие вредные привычки не совместимы с его состоянием. Нарушение режима в данный момент может привести к кошмарам, мнительности, нервным срывам и депрессии. Не исключены даже суицидальные настроения, и я обо всём этом неоднократно говорил, Мирон Янович.       — Да, но он…       — Я понимаю, что он не ребёнок, и вы не можете его оберегать, но хотя бы удержать от очевидных глупостей… Алкоголь в таком содержании в крови — это просто безумие! — Доктор срывается на крик и Фёдоров на мгновение возвращается в школьные годы и чувствует себя маленьким мальчиком, которого только что спалила за курением сама директриса. — И это остаточные показатели. Как можно так равнодушно относиться к своему здоровью? Вы понимаете, что будь это настоящие препараты, сейчас он находился бы в тяжелом коматозном состоянии?       — Я… — В горле пересыхает и Мирон сейчас наверняка ужасно бледен.       — Успокойтесь. Я не пытаюсь вас напугать, просто хочу донести до вас, что это, и правда, очень серьёзно. Даже остатки алкоголя в сочетании с верным препаратом привели к приступу. Нам очень повезло, что данная встряска подстегнула его организм и позволила восстановить некоторые воспоминания, но поймите — это удачное стечение обстоятельств. Не оставляйте его одного, говорите с ним, не давайте испытывать чрезмерные волнения. Сейчас его психика нестабильна и эмоциональный покой — важнейшее условие скорого выздоровления.       — Я понял, спасибо вам.       — До свидания, Мирон Янович, я очень на вас надеюсь.       — Да. Я… До свидания. — Он выходит из кабинета на негнущихся ногах и тяжело прислоняется к стене. Мысль о том, что он мог потерять Ваню, потерять его опять — приводит в легкую истерику.       — Всё хорошо. Всё хорошо. Он в порядке. — Фёдоров наверняка со стороны выглядит как пациент психиатрического отделения. Худой, белый как мел парень, разговаривает с молчаливым бетоном больничного коридора и нервно смеётся в крепко сжатый кулак. «Докатился, Окси?»       Докатился. Хотя нет. Всё ещё катится. Интересно, у этого дна вообще есть пределы?       Почему он не мог просто дождаться того момента, когда Ваня вспомнит? Не лезть с признаниями, не говорить двусмысленных фраз… Идиот. Чёртов мудак! Всё собственные поступки кажутся эгоистичным дерьмом, подставившим под удар самого дорого человека. Ещё бы — Мирон виноват во всём. Эта тупая ссора, ложь, несвоевременное признание. Ваня напился только из-за него и, господи, слава богу, что эти таблетки… Блять, хочется выбраться из тела и отпинать самого себя до кровавого крошева звёзд в глазах.       Эмоциональный покой. Эмоциональный покой значит никакого Мирона в пределах ёбаного километра. Простое уравнение. Только чёртовы переменные нервно отплясывают в груди и толкают назад — в маленькую палату, к исхудавшему, потерянному и бесконечно любимому человеку.       Фёдоров — ты хуева тряпка. Максимум, на что ты можешь пойти, это, и правда, валяться на пороге, чтобы он мог пару раз хорошенько вытереть об тебя ноги. Блять.       Разговоры с собой не помогают. Не помогает чёртов португалец, который сидит в паре метров от него с преувеличенным интересом разглядывая шнуровку на своих кедах.       — Порчи, почему ты не позвонил? — Мир едва может говорить и чувствует себя каким-то бьющимся в припадке мудаком, но мысль о том, что сейчас Ваня мог бы валяться на кровате неподвижный и практически бездыханный, обвешанный трубками и проводами, всё ещё слишком жива в памяти.       — Брат, я… Слушай, я не подумал, правда. Всё было слишком быстро, телефон сел, и…       — И ты, блять, не догадался, взять у кого-то позвонить, чтобы сообщить мне, что он потерял сознание на улице?!       — Мирон…       — Ты же знал… Там в палате. Ты сказал, что знал о нас. Ты же должен был понимать, как я к нему отношусь. Что я буду думать?! Дарио, я нихуя тебя не понимаю!       — Пойдём сейчас ко мне, окей? Тебе нужно успокоиться.       Мирон сжимает зубы и жмурится, пытаясь подавить в себе совершенно несвоевременную злобу. Не на того он злится. Не Дарио довёл их обоих до этого. Всё что произошло — его вина. Только его.       — Окей, пойдём. Я всё равно не смогу просто сидеть дома.       Порчи криво улыбается, не поднимая взгляд, и Фёдоров чувствует слабое подозрительное трепыхание где-то на краю сознания. Неужели всё произошедшее так сильно его подкосило? Где тот вечно жизнерадостный португалец? Где его ходячий позитив, выдающий шутки на кривоватом русском в нон-стоп режиме? На ум приходит старая мысль про то, что самыми весёлыми бывают самые несчастные люди, но Мирон только вздыхает, пообещав себе меньше сидеть в социальных сетях. И никогда, даже из ёбаного любопытства, не залезать в паблики с цитатками. Дожил, блять, пытается анализировать друзей афоризмами. Что дальше, Мирон Янович? Бросишься душить Евстигнеева с криком — «Так не доставайся ж ты никому!»? Идиот.       У Дарио привычно уютно, и ощущение покоя тонкими иголками проходит по его напряженным плечам, даря хоть и краткое, но умиротворяющее расслабление. Порчанский такой — рядом с ним всё как будто обещает хороший конец. Может поэтому, вечно швыряемого из крайности в крайность, Фёдорова так тянуло к этому простому и понятному парню.       — Виски?       — Нет, коктейль «Маргарита» и зелёную оливку, пожалуйста.       Друг смешно хмурит брови, и Фёдоров наконец практически честно выжимает из себя улыбку. Чёрт, ну на него и правда невозможно злиться. Это какая-то сверхъестественная способность, не иначе. Тем более, сейчас главное, что с Ваней всё хорошо. А Миру просто нужно держаться от него подальше так долго, как это вообще возможно. Просто. Ага, блять…       Он не испытывает никакой неловкости от того, что Дарио всё знает. Напротив, Мирон наконец-то чувствует облегчение. Он устал скрывать и прятать их отношения, тем более они казались ему столь очевидными, что явно не тупые друзья давно уже должны были что-то заметить. Но Ваня был против. Он упорно доказывал Миру, что всё изменится. Что они не будут общаться с ними как раньше. Что нужно подождать. И поэтому, Фёдоров был так шокирован, когда узнал, что Дарио в курсе, да ещё и таким образом. И, блять, надо же — теперь именно его винят в том, что они прятались как полные идиоты. Смешно до нелепости.       — Ты напиваешься чересчур целеустремленно. — Португалец провожает глазами очередной глоток высокоградусного пойла, исчезающего в горле рэпера с немыслимой скоростью. Они практически не говорили всё это время, хотя вроде бы именно за этим собрались сегодня на кухне, прихватив всё спиртное, что нашлось у запасливого Порчи. — Это не поможет.       — Не скажи. — Мирон пьяно хихикает. — Если бы не помогало, я бы остановился ещё на середине бутылки, но как видишь…       Фёдоров косит глаза на практически опустевшую тару на столе, откидывает голову на спинку стула и ныряет в жаркое море, плещущееся внутри. Кто сказал, что алкоголь не решает проблемы? Решает. Пусть всего на один вечер, но какая разница, когда отчаяние разжимает свои костяные клешни, сомкнувшиеся на его горле несколько недель назад.       Сейчас ему хорошо. Он всем существом верит, что всё наладится. Ваня вспомнит. Нужно немного потерпеть и он вспомнит. Он простит его за эту глупую ложь, и они будут вместе. Перестанут скрываться от друзей и убегать друг от друга. Счастье. Это эфемерное понятие такое простое, если разобраться. Он ухмыляется и заливает в себя всю бутыль до дна, едва не захлебываясь в неудобном положении. Время растягивается в осязаемое искрящееся полотно, и ему кажется, будто он маленький и невесомый паучок, который болтается на тонкой паутинке на краю пропасти и раскачивается всё выше и выше. Выше и выше. Вперёд-назад. Кухня пляшет перед его глазами, вторя вымышленным движениям.       — Мирка…       — А? — Мирон пытается вернуться в ровное положение, но по-дурацки соскальзывает вниз и едва не целуется с полом, но холодная ладонь друга удерживает его на месте. — Бляяять. Спасибо, я тот ещё уебан, да?       Порчи не смеётся. И не разжимает руку, обхватывающую его запястье.       — Мир. А ты никогда не думал о нас?       — Что? — От резкой встряски сознание плывёт ещё больше, и рэпер пытается ухватиться за ускользающую от него нить разговора, но терпит сокрушительное поражение. Пропасть — мягкое облако, в которое ему так хочется немедленно упасть. Нужно только сильнее раскачаться. Чёрт. Что происходит?       — Мы ведь познакомились раньше, помнишь? Наше общение в Лондоне… Ты позвал меня сюда, в незнакомую страну, и я приехал по первому приглашению. Я остался с тобой.       Мирон жмурится, зачем-то пытаясь сфокусироваться на пальцах, оставляющих на его коже белые полосы, и одновременно не потерять сознание, попутно выблевав содержимое своего желудка на дорогущую керамическую плитку. Неудобно оттирать будет, да… Дарио отпиздит его с утра…       — Мирон, я ведь был с тобой так долго. Я всегда был рядом. Эта семья… Она началась с нас, понимаешь?       Это ведь английский? Фёдорову кажется, что он потерял способность к языку. Он не может понять ни слова, будто слышит ебанный язык вулканцев, а то, что он понимает, не имеет никакого смысла. Смысл — хуисл. Наверное, он уже отключился, и теперь ему видится всякая хуйня. Три-четыре, раз два раз — каждый встречный пидорас, ха. Великий баттл рэпер, блять. Почему так жарко-то? Где он вообще?       — Почему ты выбрал его? — Чье-то лицо приближается вплотную, и Мир чувствует легкое касание теплых губ на своих. Это же Ваня. Что за чушь он несёт? Они же вместе, он никого не выбирал, он любит только Ваню. Ваня, Ванька, Ванечка. Тшшш… Нельзя говорить вслух. Евстигнеев ненавидит, когда его называют Ванечкой.       Стоп. Евстигнеев же в больнице. Как он оказался здесь? Как же его тошнит, блять…       Поцелуй становится ощутимей, и Мирон расслабляется, легко поддаваясь навстречу и позволяя чужому языку творить что-то возмутительное в своём рту. Сознание темнеет, и рэпер пошатывается, едва не прихватив зубами чужую губу:       — Прости, Ваньк… — Слова застревают между зубами, желудок возится внутри, будто пытаясь улечься поудобнее, и Фёдоров нелепо отключается, уткнувшись лбом в столешницу.       Дарио смеётся. Смеётся, затыкая себе рот свободной рукой и, чувствуя, как по ней катятся слёзы.       Он отвратительный человек. Самый последний эгоист. На что он вообще надеялся? Зачем это всё? Зачем? Это ведь ничего не изменит. Просто ему нужно было попытаться. Сделать хоть что-то. Вся эта ситуация — его вина.       Порчи медленно разжал ладонь, замер с вытянутой рукой, будто хотел зарыться пальцами в едва отросшую шевелюру друга, и резко выдохнув, вышел из кухни, не оборачиваясь. Мирон в таком состоянии, что наутро ничего не вспомнит.       А Дарио всё исправит. Он ведь хороший друг. Так?

***

      Ваня практически рыдал от смеха, листая бешеные сообщения Храмова.       «Ваня, мне звонил Мирон. Сказал, что ты пропал. Ты жив?»       «Если ты бухаешь где-то без меня, устав от своего еврея, я всё прощу.»       «Блять, нихуя. Тебе нельзя бухать, козлина!»       «Тебе, как минимум, нельзя бухать без меня!»       «Я названиваю тебе и этому мудаку уже пару часов, если вы там все сдохли, так и скажи!»       «Евстигнеев, блять. Если с тобой что-то случилось — тебе не жить!»       Кроме безумного фотографа, его состоянием интересовалась ещё куча друзей, которых Мирон, вероятно, обзванивал с истеричностью буйной мамашки.       Ваню хватило только на звонок Храмову, который за весь пятиминутный разговор сказал от силы с десяток не матных слов и пообещал завтра принести ему нормальной жратвы — «А то ты сдохнешь с этой ебучей больничной хуехавкой!». Лёша всегда неимоверно много матерится, когда волнуется. Кроме того, он написал Мамаю, которого уже успели оповестить и успокоить парни, и ещё паре-тройке ребят. От Мирона ничего не было, но Ване не хотелось признаваться себе, что его это волнует. Хотя блять - он уже практически признался ему в любви, какого чёрта?       Последней пришла смс-ка от Порчи. Телефон тренькнул, когда он уже собирался приниматься за попытки уснуть, и Евстигнеев судорожно уцепился за него, ожидая непонятно чего. Ну, то есть… Блять.       «Он и правда тебя любит, Вань.»       Мир вздрогнул и раскололся пополам, посыпая его голову метафорическим пеплом.       Португалец, блять, ну что тебе не спится?..