И светом станет тьма

      - Ваня!       В горле пересыхает и сердце, где-то под ребрами, затыкает свои метафорические уши. Он ничего не хочет слышать, потому что ненависть рвёт мысли на грязные ошмётки и заставляет губы трястись.       - Убери нахуй руки, окей? Меня заебало твоё постоянное отсутствие последнее время, заебало слышать от других людей, как весело ты проводишь время, пока я сижу дома с бутылкой! Мы зря это начали, ясно? И теперь нам пора всё закончить.       - А вот значит как?! Это полнейшая хуйня, Евстигнеев! Если ты хочешь меня бросить - хватит придумывать эти гребанные трусливые отговорки! Я тебе надоел - отлично, пиздуй на все четыре стороны, только без этого лживого дерьма!       - Какая же ты пиздливая сука, Мир... Окей. Отлично. Пиздую - на все четыре. Отсюда и из Букинг Машин тоже!       Рудбой просто задыхается от злости и боли, перед глазами серая пелена отчаяния, из-за которой он едва может видеть лицо напротив. Хочется забрать вещи прямо сейчас и бежать. Бежать как можно дальше, на ёбаный другой континент, но он понимает, что всё, на что его хватит в эту минуту - схватить ключи и вырваться на улицу. Вырваться из этой чертовой клетки. Чёрт, почему он не слушал Дарио раньше? Как мог так доверять?       Евстигнеев открывает глаза, чувствуя как из уголка предательски выкатывается слеза. Наверное, сейчас он выглядит по-киношному трагично... Бледный, практически плачущий парень на больничной койке. Ещё бы. Вся его жизнь сейчас какое-то дурное кино. Дешёвое многосерийное "мыло" полное обмана, скандалов и драм. И "сценарий" на руке на каждую гребанную серию его ненормального настоящего. Может это всё сон? Может он так и не пришёл в себя и сейчас пострадавший мозг, играет с его сознанием дурацкие игры? Пожалуйста... Но боль слишком реальна. И фигура португальца в углу палаты тоже.       - Мирон, не кричи так. Я не успел тебе позвонить!... Он в порядке. ... Я не знаю....Я не знаю.... Нет, тебе лучше не приходить. Врач говорит, он начал вспоминать.... Мир, блять!       - Порчи?       - Чёрт! Очнулся?! Мужик, твои приступы сведут меня в могилу! - Дарио действительно выглядит очень плохо. Если не сказать кошмарно. "Супер, Евстигнеев - продолжай, доводить дорогих тебе людей!"       Чёрт, почему он не слушал Дарио раньше? Как мог так доверять?       Дарио... Дарио...Что. Откуда эта мысль в голове? При чём здесь он? И вообще - почему Мир врал о том, что ребята не в курсе - это же вообще не имеет никакого смысла?! Или он хотел скрыть факт расставания! Но блять. Ничего не имеет смысла! Разрозненные сцены не выстраиваются в спектакль. Ваня ни черта не понимает и устал от разрывающих эмоций, которых становится всё больше с новым наплывом воспоминаний.       - Хей. Мне нужно спросить... Я... Как давно ты знал, что мы вме.. были вместе?       - С того вечера. Ты напился и пришёл ко мне - сказал, что вы расстались, что ты уходишь... Мирон не в курсе. Он сказал, только про уход.       Не соврал. Здесь не соврал. Облегчение душит, потому что не становится легче. Потому что Ваня запутался и устал играть в детектива со своими воспоминаниями. А ещё потому что он с холодком ловит себя на мысли, что не доверяет даже Дарио. Вообще никому не доверяет.       - И ты так легко принял?       - Я догадывался. - Дарио обезоруживающе улыбается, но за этой улыбкой Евстигнееву чудится горечь. Нет, это уже не нормально. Он не может подозревать всех.       - А что было дальше? Когда я упал? Он сказал, мы были вместе...       - Не знаю. Правда, не знаю. Ты поехал к нему за вещами.       Блять. В груди холодеет. Что произошло. Они... Они поругались? Чёрт, ну не мог же он придти к бывшему парню, чтобы помыться, и упасть при этом в душе. Это какой-то идиотизм!       - Я ничего не понимаю...       Голос тихий, потому что лекарства сушат рот. На самом деле Ване хочется орать и биться в истерике. Хочется обнять Мирона и послать ко всем ебанным чертям, потому что он больше ничего не знает. В его воспоминаниях - чёртовы ссоры и единственная ночь, от которой бросает в жар. А ещё больничные ночи, исхудавшее лицо и болезненный взгляд. Мирон его любит. А любит ли?       - Дарио... чёрт. Что ты мне сказал?       - Что? Я сказал, что не знаю, ты поехал за вещами... - Португалец напрягается, и это чертовски заметно. Почему? - Вань, ты о чём?       - О нашей ссоре. Ты сказал мне что-то перед ней.... - Ах, ну конечно, а ты у нас дохуя взрослый! Как раз дорос до того, чтобы клеить баб, верно?!        - Меня заебало твоё постоянное отсутствие последнее время, заебало слышать от других людей, как весело ты проводишь время пока я сижу дома с бутылкой!       - Ты говорил про...       - Ваня! - Мирон врывается в палату, похоже в том состоянии, которое опасно близко к истерике. - Ты в порядке?! Блять, я так волновался! Как ты?! Врач что-то нашёл в анализах, у них там сейчас совещание, но...       - "Я тебе надоел - отлично, пиздуй на все четыре стороны". - Фёдоров дергается будто только что его ударили под дых. Он испуган до чертиков, и в этот момент Евстигнеев чувствует какое-то мстительное удовлетворение перемешанное с глухой ноющей тоской.       - Вань, послушай... Я всё объясню! Пожалуйста, я виноват, но...       - Ты так боялся сказать мне, что мы вместе или что на самом деле мы расстались? Думал, что я ничего не вспомню, и ты легко начнешь всё с чистого листа? Думал, что будешь врать мне вечно? Это ведь получается у тебя лучше всего, да, Мир?!       - Всё не так! Блять. Это какая-то ошибка! - Он никогда не видел рэпера таким бледным, и никто не видел такой чудовищной помеси вины и страха на его лице. Фёдоров в таком состоянии, что только сейчас замечает, что в палате они не одни.       - Дарио?! Ты?! Как?       - Мир... - Порчи приподнимается с места и идёт навстречу, пытаясь что-то сказать, но Ваня обрывает:       - Он знает. Уже знает. Наши отношения были такими не важными, что мы скрывали их даже от семьи?       - Блять. Нет же. Всё не так! Послушай меня хотя бы сейчас!       - Как я потерял память?       - Ты упал, Вань! Я клянусь тебе, ты просто упал, поскользнулся в этой гребанной ванне, нужно было месяц назад купить сранный коврик! Я...       - Мир, хватит, а? Я устал. Я не хочу тебя сейчас видеть, правда.       - Чёрт, Вань, пожалуйста... Я правда боялся тебя потерять.       - Я не знаю. Я ничего не знаю. Ты соврал. Соврал, а значит всё, что ты сейчас говоришь, может быть ложью. Я устал разгребать это враньё. У меня раскалывается голова, и я хочу побыть один.       Блять. Это оказывается сложно. Так сложно. Потому что внутри него, там за недоверием и непониманием - Евстигнеев просто хочет, чтобы Мирон был рядом. Хочёт послать все эти сраные воспоминания и эту сраную правду - кому она нужна, если от неё только хуже - и обнять этого тощего идиота.       Фёдоров мотает головой и делает шаг вперёд, и Рудбой на мгновение понимает, что сейчас просто сдастся, но вмешивается Порчи.       Португалец утыкает ладони в плоскую грудь и мягко останавливает полубезумного друга:       - Не сейчас, Окс. Дай ему побыть одному. Ты должен научиться отпускать, брат.       - Что?! Ты.. Что ты знал? Когда ты узнал обо всём?       - Не здесь.       Мирон прерывисто вздыхает и кусает губу, и Ваня резко зажмуривается, чтобы не попасть в сеть чужого взгляда. Его здесь нет, окей? Евстигнеев вышел, умер, растворился. Оставьте его, наконец, одного, господи!       - Я люблю тебя.       Слова повисают в воздухе, пока их хозяин выходит из палаты, плотно закрывая дверь. Ваня упорно не открывает глаз, но будто кожей чувствует, как чужое признание давит на него невыносимым и неподъемным грузом.       - Я кажется тоже.       Но в этом месте его больше некому услышать.