И светом станет тьма

      Храмов и правда притащился с утра пораньше. Ваня проснулся от того, что этот придурок доказывал медсестре, что бургеры из Мака и шоколадные яйца -самые здоровые продукты во всей вселенной. Едва ли не целебные.       В его палату он добрался с одними апельсинами и перекошенным от недовольства лицом.       — Ты такой бледный, потому что не кормят нормально! — Лёша всё ещё продолжает бурчать даже полчаса спустя. И вообще, ведёт себя как мамочка — поправляет подушку, чистит самый красивый апельсин, разбрызгивая во все стороны сок, и чуть ли дольки не пихает ему в рот.       — Может, ты мне ещё его пережуёшь? — Ваня насмешливо поднимает бровь и громко смеётся над, скорчившейся в притворной обиде, рожей друга. — Я не настолько болен, правда. Через пару дней отпустят домой.       — Ой, да я и не особо переживаю — ты же живучий как собака. Ещё и меня переживёшь — скопычусь от инфаркта с твоими выкидонами.       — Так ты определись: ты переживаешь или нет, гений? — Ваня широко улыбается. Ему спокойно и легко так, как не было уже давно. С Храмовым всё просто. Он надёжный и понятный — настоящий друг. Он спокойная заводь, когда в море бушует блядский ураган, рвёт мачты с утлых судёнышек и выбрасывает на берег искореженные трупы гордых кораблей. Его жизнь — шторм и деревянные щепки. И как тут не утонуть, когда у берега виноватые голубые глаза?       — Я… шлю тебя нахуй и удаляюсь на работу. — Лёша ржёт, получая заслуженный средний палец в ответ, отвешивает ему реверанс и посылает воздушный поцелуй, получая неодобрительный взгляд от не вовремя вошедшей медсестры.       Да уж. Наверное, у них давно не было такого идиота в пациентах. Мало того, что сбегает из больницы и не выполняет предписания, так ещё и посетители один другого краше.       — У вас процедуры назначены. Я вас провожу.       Ваня молча кивает, натягивает тапки и забавно шлепает следом за ней по длинным коридорам.       Означенные процедуры — банальный анализ крови. Евстигнеев протягивает руку, послушно сжимает и разжимает кулак и просит дать ему обезболивающее — голова снова начинает нестерпимо гудеть. Через двадцать минут он возвращается в палату, мечтая только о том, чтобы снова завалиться спать и хоть ненадолго забыть о боли и с удивлением обнаруживает в ней португальца.       Дарио выглядит так, будто не спал всю эту ночь. И ещё месяц предыдущих. Это так нелепо и нереалистично, что Ваня застывает на пороге с легким испугом уставившись на друга. В голову лезет целая сотня предположений. Они снуют и перебивают друг друга, вгрызаются в уставшие мозги, как спущенные с цепей псы. И самая болезненная — отвратительная слюнявая тварь — проникает под ребра и вцепляется в сердце, грозя разорвать его на мелкие ошмётки.       — С Мироном что-то…       — Нет. — Ваня на мгновение облегченно переводит дух и садится на кровать, не отводя взволнованного взгляда от Дарио.       — Ты в порядке?       — Нет. — Виера улыбается уголком губ и это тоже ненормально. Это не похоже на него — чёрт, ну это же Порчи! Он не должен быть таким немногословным, не должен выглядеть так, будто сейчас подавится собственными словами, задохнется, не сумев выплюнуть их из горла. Он не должен смотреть так… виновато?       — Блять. Что произошло, чувак? Я помогу. Мы сделаем всё возможное, ты же знаешь.       — Ваня, прости меня.       — Что?       — Послушай. Выслушай до конца, окей? Потом скажешь мне всё, что считаешь нужным.       — Ладно, но я… — Порчи морщится, и Евстигнеев послушно захлопывает рот, давя внутри преждевременные вопросы. Ему становится страшно до липкого кома в желудке.       Дарио не должен быть таким. Не должен так смотреть. Не должен нервно закусывать губу и, то и дело, отводить взгляд. И это чертовски эгоистично, но Ване просто хочется, чтобы он немедленно перестал и снова стал правильным. Стал привычным собой.       — Это всё из-за меня. Ваша ссора из-за меня. Я испугался. Я не хотел верить, что Мирон выбрал тебя. — У Вани выбивает воздух из лёгких. Время сжимается в повисшую в палате паузу и обрушивается на голову удушающей подушкой. Что происходит? Что вообще сейчас происходит? — Я узнал раньше. Заметил эти взгляды между вами, жесты, двусмысленные фразы. Я неплохо разучил русский за это время. — Дарио усмехается, переплетает пальцы и прижимает руки к груди, будто пытаясь успокоить поднимающуюся внутри волну. Их обоих накрывает этой волной. — Я врал тебе. Разговоры про его женщин — это всё брёд. Не знаю, сколько ты вспомнишь и сколько уже вспомнил, но всё это неправда. Я просто урод, который хотел вас поссорить. Хотел вернуть себе шанс.       — Это всё чушь, верно? — Евстигнеев забывает про просьбу молчать. Подскакивает с кровати как помешанный и практически кричит в лицо друга. — Он тебя попросил? Это его новый план?! Что за хуйню ты несёшь?!       — Я его люблю. Очень давно. Я приехал в Россию только ради него.       Из Евстигнеева будто разом откачивают всю кровь. Он валится обратно на кровать чувствуя себя марионеткой, которой в момент обрезали все удерживающие нити. Голова практически взрывается от боли и это не помогает соображать яснее. Ему вообще мало что может теперь помочь. Потому что даже этот, чёрт побери, новый Дарио не может так врать.       Всё переворачивается с ног на голову. Его едва выстроенный мир осыпается в который раз. Развалины развалин. Кажется, скоро вообще ничего не останется. И никого. У него никого не останется.       — Ваня?       Чёрт. Мысли разбегаются. Он всё ещё не пришёл в себя после пьянки и едва находит силы стоять ровно и не качаться из стороны в сторону, как гребаная детская качелька.       — Я за вещами, Мирон.       Вспышка. Вспышка. Разноцветные огни перед глазами в диком первобытном танце. Как же больно вспоминать…       Всё. Последняя футболка летит в чемодан и что-то обрывается внутри, когда он захлопывает крышку и нервно застёгивает с трудом поддающуюся молнию. Мир на кухне, курит, наверное, уже сигарету десятую. Дым настолько пропитал квартиру, что даже ему становится трудно дышать. Ваня идёт в ванную, надеясь смыть с себя это тупое оцепенение.       Нужно поговорить. Им всё ещё нужно поговорить, потому что он не может уйти, ничего не сказав. Даже если злость копается внутри, отравляя каждое мгновение его существования.       — Позвать врача? — Холодные пальцы хватают его за запястье, и Ваня на секунду выныривает из сна наяву, чтобы хрипло прохрипеть что-то отрицательное. Не нужно врачей. Только не сейчас.       В ванной его снова ведёт. К горлу подкатывает похмельная тошнота, он резко разворачивается, намереваясь выблевать в унитаз парочку другую внутренних органов, и неожиданно теряет равновесие. Мир проворачивается на 90 градусов и Евстигнеев успевает осознать, что падает, прежде чем с головой нырнуть в болезненную темноту.       Темнота. Ваня распахивает глаза, встречая испуганный взгляд португальца. Его немного потряхивает, на спине пятна холодного пота, а губа ноет от того как сильно была закушена всё это время.       — Всё в порядке. В порядке.       Дарио отпускает его руку и делает пару шагов назад, неуверенно оглядываясь на дверь.       — Не думай — не надо врачей.        — Прости. Я не хотел. Я опять причиняю боль.        — Это не ты — это мои воспоминания. Не вини себя… хотя бы за это. — Евстигнеев возвращается в сидячее положение, хотя голова мерзко кружится, и делает над собой феноменальное усилие, чтобы говорить спокойно и твёрдо. — Мирон знает?       Порчи отводит взгляд, о чём-то задумавшись, но практически сразу коротко мотает головой:       — Не знает. И Вань… Он не должен знать. Ему будет очень плохо.       А ему? Почему он не принимает в расчёт его чувства? И вываливает на него всё это дерьмо. Разрушает до основания.       Осознание кроет как самая сильная наркота.       — «Он и правда тебя любит, Вань», так? Почему?       — Потому, что это правильно. Я натворил достаточно — нужно исправить всё пока не стало поздно.       — Значит, ты никогда ему не скажешь?       — Никогда. — Короткое страшное слово.       Ваня опускает голову, понимая, что не злится. И ни в чём его не винит. Потому что у них с Миром будет время всё исправить. У них вообще будет достаточно времени. А у Дарио останется только это «никогда». Глухое, беспомощное, застрявшее между ребёр… Распиханное по всем карманам, чтобы никто не заметил. Вечное «никогда».       Прятки от себя и тоскливое безнадёжное отчаяние. Маска смешного парня, беззаботного, позитивного португальца с широкой улыбкой. Маска человека, в котором никто не увидел тонущего, протягивающего руки в попытке выбраться из безжалостной толщи воды. Никто не увидел его настоящего.       — Дарио, прости нас. Прости, что не заметили раньше.       Порчи удивленно распахивает рот, щурится, осмысливая сказанное, и качает головой.       — Это моя вина. Не надо жалости. Просто, сделай вид, что ничего не знаешь. Так будет лучше. И прости меня, если сможешь.       — Я простил уже, идиот. Ваня горько усмехается, встает на ноги, чуть пошатываясь от накатившей после обморока слабости, и прижимает друга к себе, упорно пытаясь не заплакать, как мальчишка.       Дарио прерывисто вздыхает и обнимает его в ответ. Они стоят так, понимая друг друга безо всяких слов, пока в палату в очередной раз не заглядывает медсестра и тут же захлопывает дверь, бурча что-то неодобрительное.       — Чёрт, обо мне в этой больнице будут слагать баллады.       Они разрывают объятия, и Порчи тихо прыскает, стараясь незаметно утереть выступившие в уголках покрасневших глаз слёзы:       — Ты просто местная звезда, мужик.       — Эй, да я вообще звезда!       — Самый знаменитый прыгающий по сцене мальчик, да.       Они смеются, словно никакого разговора не было. Словно ничего, и правда, не было. И это правильно, потому что ничего не исправить. И нечем помочь. Только быть рядом.       И от этого глухая тоска не становится тише.       — Спасибо, Вань.       Дарио улыбается. Как раньше. Маска снова впору, только слегка жмёт и натирает сердце. Привычное дело. А ещё, теперь Евстигнеев знает, что это всего лишь маска. Но никогда об этом не скажет.       На прощание Порчи крепко сжимает его плечо и желает выздоровления.       Когда за ним закрывается дверь, Ваня обрушивается на кровать и долго смотрит в грязный, облупившийся потолок.

***

      Мирон просыпается от жуткой головной боли. Блять. Тело ломит. Конечности как будто превратились в ватное подобие ног и рук, а любые попытки движения вызывают приступы тошноты.       Надо же так набраться. Последнее что Мирон помнит — недовольный взгляд португальца и стремительно опустошающуюся бутылку. Хороший друг — пришёл поговорить и нажрался как последняя сука. По крайней мере, он, наверное, проспал ёбаную вечность. Последнее время сон скорее был роскошью, чем обыденной потребностью и организм требовал отдыха. Пусть это скорее пьяная отключка, но в ближайшее время ничего другое ему не светит.       Блять, нужно попросить Дарио сходить к Ване. Очень хочется прийти самому, посмотреть в родные глаза, попытаться объяснить и оправдаться, но рассудок говорит другое.       Рассудок говорит, что его персона там нахуй никому не сдалась.       Он всё исправит. Обязательно исправит. Только нужно время, нельзя давить, нельзя заставлять его волноваться. Хватит, уже и так облажался. И каждая его ошибка снова и снова бьет по Ване.       Мирону давно стало похуй на самого себя. На бессонницу, на постоянное отсутствие аппетита и стремительное похудение, доходящее до тщательно скрываемых обмороков — только состояние Евстигнеева имело значение. Его выздоровление означает отсутствие Фёдорова? Похуй.       Будет хоть на стену лезть, закусывать губы до крови и валиться с ног от волнения, но не подойдёт и близко.       Научится ждать. Сколько угодно, только бы Ваня был в порядке.       Под головой коротко вибрирует невесть как попавший под подушку телефон. Мирон морщится и с раздражением стирает сообщение от оператора и натыкается на ещё одно, уже час как непрочитанное. Сообщение от Евстигнеева.       Руки трясутся уже не с похмелья, а от блядского волнения, сжавшего горло в тиски. Чёрт, Фёдоров, соберись! Хватит вести себя как идиот!       Удар пальца по экрану смартфона…       «Мир, я соскучился. Приходи.»       Недоверчивая улыбка и разлившееся в груди тепло. Счастье… Счастье нихуя не эфемерное понятие. Счастье — это когда самый дорогой человек пишет самые необходимые слова.       Счастье — это иметь возможность просто быть рядом.

***

      Дарио медленно выходит из больницы, закуривает прямо у корпуса и идёт дальше, сам не зная куда. И уже не важно. Он сделал и сказал всё, что мог. История подходит к концу. По крайней мере, он избавится от чувства вины, которое прижигает рёбра изнутри при каждом взгляде на осунувшегося Мирона и растерянного Ваню.       А с болью он умеет жить. И умеет прятать её от чужих взглядов.       Он будет рядом. Будет делать то, что умеет и радоваться их успеху. Будет видеть Мира на сцене такого счастливого и откровенного рядом с тем, кого он и правда любит. Сможет искренне радоваться тому, что они снова вместе и когда-нибудь простит себя за свои ошибки.       Он будет хорошим другом.