Когда короли начинают войну...

Некоторых людей, как бы ни казалась высока ненависть к ним, он не мог окрестить противниками. Позволить им носить почетное звание — равносильно кощунству, потому как противника можно пощадить. Они являлись для него истинно врагами, не знающими ни жалости, ни доброты.

Норд-Славьерс (Noord Slawiërs) Крепость Грагон

      Легенда гласила, что горячие воды тысячелетиями растворяли гипсы и ангидриты Ледяных Гор, создавая лабиринты с величественными залами, украшая невидимыми резцами и магическими письменами своды и стены. Белое кружево крупных ледяных кристаллов и сверкающих бриллиантов из хрупкой изморози, вырвавшееся прямо из чрева земли, сменилось причудливыми выступами ажурных тромпов, превратившихся позже в нагромождение крепости, что носила название Грагон.       Лука, будучи одним из поколения знатной ветви Нордовского народа, владел несметным наследием и поддерживал в нем жизнь. Величественные стены цитадели утопли своими корнями в Вечных водах, омывающих бастеи и бастионы неприступной крепости.       Много выстрадал Норд-Славьерс от набегов недругов и соседей, но ни один уголок его не испытывал такой тревожной жизни, коей подверглась крепость Грагон, имение еретика Луки. Остров, располагавший город-крепость, сходился на границе двух континентов — Северного и Восточного. С высоты птичьего полета можно было наблюдать невообразимые сумрачные красоты простилавшегося темного замка, чьи стены покрыли суровые непроглядные тени. Его мрачные очертания наводили ужас на каждого, кому удавалось хоть глазком взглянуть на обитель бесчестия и насилия. Как грозный призрак вставала эта башня на пути неприятеля, навевая ужас своими развалинами и дурной славой. Поговаривали, что в ночи, когда жизнь на острове стихала, а люди засыпали в безмолвии, сам дьявол бродит по окрестностям и выискивает тех, чья душа не дремлет, забирая ее в свои темные владения во веки веков. Местные жители знали, что подобное лишь сказка для маленьких детей и тщедушных евангелистов, заставляющая содрогаться при единой мысли о нечисти. Немногие верили в душу страждущего дьявола, плутавшую в окрестностях, но тем не менее абсолютно каждый с ужасом не находил причин необычным, покрытым пеленой тайны исчезновениям людей, прогуливающихся в ночной прохладе прибрежных волн.       Несмотря на дурную славу, замок обладал несметной «мрачной» красотой. На возвышенности, у основания набухших склонов которой топорщились косматые ели и многовековые деревья-исполины, привольно раскинув кудлатые кроны, венцом простирались стены города-крепости. Из века в век оскалившиеся зубцы стен держали в узде изрытую морщинами сущность Грагона. Принявший в собственное покровительство, надменный замок медленно, но верно отравлял едким ядом умы каждого, кто попадал в его стены.       Со временем жизнь Грагона захирела, и все здесь — осевшие стены, затхлость прибрежных вод, наполненные пылью пересохшие земли, накренившиеся башенки, поблекшие гоблины — все слагало грустью о бывалом боевом духе. Семиглавая когда-то крепость стала одноглавой, башни разрушились, а на их месте оказались лишь обломки да пепел. Могущественного правителя сменил жадный и жестокий потомок — Лука, о котором и слагались все ужасные слухи и истории, заставлявшие детей содрогаться в страхе.       Теперь это не отдельная самостоятельная фортеция¹, а подмастерье, поддерживаемое Королевством. Основным занятием крепости было создание уникальной военной или же рабочей силы. Важнейшим сырьем в профессиональных кузницах бездушного Грагона становились дети, чью личность можно было направить в нужное, полезное русло либо подавить и использовать как главное составляющее тяжелого труда.       Попадавшие в крепость по несчастной воле судьбы ребятенки обучались военному мастерству, наукам и шпионажу. Самые способные переходили в подчинение Королевства либо оставались в Грагоне навсегда, вынужденные до конца дней своих заниматься тяжелой, грязной и изнуряющей работой. Редко кому удавалось сбежать из замка, а если такие умельцы и находились, то опоясывающая небольшой остров вода лишала бедолаг долгожданной свободы.       Пленники, а именно таковыми считали себя дети, попадавшие в цепкие лапы Луки, были не чем иным, как обузой для собственных родителей, семьи или даже целого рода. Неспособные содержать своих чад, недостойные матери отправляли их в путь «одного конца» с одной лишь целью — снять с себя груз ответственности и тяжб, навлекшихся ненужными отпрысками. Взамен родители могли вздохнуть спокойно, зная, что никогда более не увидят причину своих невзгод.       В крепость дети попадали годовалые, реже — только появившиеся на свет. Таковым не суждено было прожить и недели, не говоря уже о том, чтобы нести службы.       Простилаясь огромной территорией, Грагон содержал прихожий дом, в котором жили никому ненужные женщины-омеги, способные кормить тех самых младенцев молоком, красотки с портов и островов, не пользующиеся спросом, и даже старушки, не имеющие ни дома, ни семьи, бесполезнные, выброшенные на улицу, как какие-нибудь нашкодившие псины. В основном ими были давние служительницы борделей и прочих злачных мест. Будучи умелыми матерями, не раз производившими на свет порочных младенцев, женщины, чей статус обязывал носить клеймо армиды², ухаживали за детьми, которых десятками свозили в замок.       Загнанные, затравленные взгляды одичалых детей, готовых кинуться на любого, словно хищник на жертву. Говорят, что счастливый ребенок — это любимый ребенок. Дети-выходцы Грагон никогда не обретали счастья, либо получали его в совершенно неправильном, развращенном виде. Эти искореженные сломанной любовью лица принадлежали каждому, кто оказывался в замке. Беспризорные, грубые, не знавшие родительской ласки дети — вот основное состояние наследия Луки. Старик собственными руками взращивал семена злости и недоверия к окружающему миру в детских невинных сердцах, ведь знал, что из таких, — незнающих жизни, правил и морали, — можно лепить все, что душе угодно. Дети, чьи родители предпочли забыть об их существовании, были похожи на глину в руках гончара. Умелый мастер способен сотворить прекрасный горшок, вылепить его под себя, создать нечто новое, совершенное. Плохой же наоборот, не увидев прелестей совсем еще свежей, готовой к лепке глины, сделает сосуд недолговечный, судьба которому — разбиться, так и не начав приносить пользы.        Удивительным человеком был этот Лука, названный Агнаром, что значило «ужасный, грозный». Он полностью оправдывал свое прозвище и соответствовал всем его тонкостям. Ни один день не проходил без скандала, жестоких наказаний или неприятностей. Старик бесспорно являлся одним из лучших в своем промысле, полноправным наследником дела своего отца, мастером детских душ, кузнецом, кующим совершенных воинов. Этот образ мрачного и грубого старика пестрил в каждом незначительном действии, случайно высказанном словечке. Медлительный, но коренастый Лука, движения которого были отрывистыми, резкими, походка нескладной, а речь просоленной матерым жаргоном бывалого военного. Ничье присутствие не стесняло мужчину в его выражениях и действиях. Копна седых волос на огромный шарообразной голове, посаженной прямо на плечи, отлично дополняла обветренную морщинистую кожу. Посеревшее и осунувшееся лицо, обрамленное длинной густой бородой, окропленное скулистым, чахлым выражением, с внушительно хитрой образиной и тусклыми, почти белесыми глазами-пуговками, в которых отражалось всегда одни и те же мучительные раздумья: «Кто же сегодня уйдет голодный в дозор на целые сутки?» или же «Кому сегодня задать хорошую трепку и вытрясти душу?»       Все в облике Агнар Луки свидетельствовало о том, что человек этот был в прошлом военным, основательно потрепанным бурями сражений, и получил ту закваску, которую не выветривают ни годы, ни превратности судьбы. Редко кому-либо удавалось увидеть улыбку на лице старика. Казалось, он оживлялся лишь в тех случаях, когда изнурял подопечных тяжелыми работами и «закалкой духа», как выражался Лука.       У него не было ни жены, ни детей, что в принципе ни разу не оказывалось под обстрелом сомнения окружающих его людей. Даже того человека, который бы по собственной воле согласился терпеть общество ужасного скряги и ворчливого Агнар Луки, — не сыскать во всем белом свете. Старик развлекал себя блудливыми девками, тьма кишащими в домах армид и служанок, издевался над подопечными, глумился над подчиненными его власти учителями и наслаждался азартными играми.       Однако сказать о том, что вся жизнь Луки проходила в удовольствиях и растрате времени, — нельзя. Агнар успевал следить за каждым воспитанником военной школы, лично курировать действия учителей и порой даже, особо изловчившись, умудрялся вмешиваться в жизнь армид, живущих к крепости ближе всех остальных.       Лука создал уникальный, оттого и безошибочный способ контролировать хозяйство, людей и собственные финансы. Мало кто знал о настоящих доходах старика, но все ведали о его грязных делах и не менее грязных помыслах. Официально дети стоили дорого. Но те ребятишки, что Агнар Лука содержал, как говорится, «для особых господ», стоили неприлично дорого. Выращенные специально «под хозяина», безжалостные ко всему живому, обученные все как один, они приносили старику большие деньги. Крупные доходы требовали немалых расходов, а потому хорошо отлаженная работа учителей и надзирателей приносила свои плоды.       Обученные военному ремеслу дети делились на несколько разрядов: лучники, конные, бойцы ближнего боя. Сказать наверняка, какой из разрядов был лучше, — невозможно. Лучники — это дети, не способные выстоять против врага в кулачном или ином бое. Хилые, тщедушные, порой недоразвитые, вынужденные держать противника на расстоянии, они обучались всем тонкостям стрельбы из арбалетов и луков.       Зачастую изнуренные голодом и непосильной работой дети не помнили ни прошлого, ни своих имен, ни даже того, кто они есть и кем они были. Зенит их жизни сожжен огнем солнца. Настоящее, беззаветное детство невнятно им. Немощные чада вколочены в землю, забиты, затравлены, превращены из мыслящих в прямостоящих существ, в черную незыблемую смесь плоти и лохмотьев. Таким никчемным и безжизненным детям уготована отдельная участь. Агнар Лука определил их в тяжелую, не требующую ума работу. Стоит заметить, что к ним старик относился заметно хуже, чем к кому-либо другому, даже презираемые, затравленные армиды пользовались большим уважением, чем эти больные, никчемные дети. Так тянулись дни, сменяясь один за другим. Все в крепости кипело беспрестанной работой и горечью, слезами. Но несмотря на всю, казалось бы, печальную картину, одно можно было сказать с полной уверенностью: все, кому довелось выйти за пределы прогнивших от старости стен, не знали отныне ни бедности, ни страха.

***

      Три человека, собравшиеся ради одной цели, с нетерпеньем поджидали жертву. Всю ночь Фирс надувал щеки и пухлые губы, представляя, как снова и снова видит пролитые слезы бессилия. Всю ночь его посещали странные, непонятные собственному уму мысли, прогоняющие сон.       Стоило заприметить знакомую фигуру между общими кроватями их покосившейся четырехпалой фанзы³, как Фирс встрепенулся, словно его окатили ледяной водой, и в оба глаза принялся следить за каждым действием мальчика. Последний, в свою очередь, не подозревая о предполагаемой слежке, укрылся за большой каменной печью, затем спустился по лестнице и бесшумно, словно тень, скользнул в коридорчик, соединяющий фанзы между собой.       Дьявольски стремительный, он справился с обувью, не подходящей ему по размеру, отчего ноги извечно болели, а пальцы то и дело обрастали мозолями. Промешкав с минуту из необходимости, мальчик схватил колчан и без скрипа отворил дверь. Фирс больно толкнул друга в плечо, рассердившись на его излишнюю болтливость, которая стала причиной того, что будущий стражник чуть не потерял из виду хрупкий силуэт лучника. Фирс задрожал при мысли, что упустит мальчика и ринулся вслед за ним. Он выбежал на улицу и кинулся вперед, вихляя меж деревьями, словно изворотливый волк.       Он замедлил шаг лишь на полянке для стрельбищ, где заканчивалась общая территория и начиналась площадка лучников и арбалетчиков. Впереди высилась ограда, через которую не было ни единого шанса перемахнуть. Тогда-то мальчик и огляделся в поисках давно знакомой ему часовни с маленькой железной дверью. Наверное, единственный неохраняемый вход на тренировочный полигон.       Ржавая дверь отворилась, и Фирс с дружками прошмыгнули на территорию Белой Стрелы. Стражники затаились, тишина трещала по всем швам, словно продвигаемая пламенем напряжения. Быстрые шорохи, необъяснимые всполохи, слова, столь же невнятные, как и сменяющиеся безмолвные вздохи мальчика. Сердце учащенно колотилось в груди Фирса, он жадно скользил взглядом и следил за каждым волнительным движением лучника. Голову стражника сдавливал невидимый обруч.       Просвистевшая в воздухе стрела, попав точно в цель, провибрировала какое-то время, а затем и вовсе застыла в бездвижии. На миг все вокруг замерло в ожидании чего-то волшебного. Маленький стрелок опустил самодельный деревянный лук, хорошенько прищурившись. Закрутившись в воздухе, стрела и правда пронзила небольшой красный круг, намеченный на мишени. Улыбнувшись одними лишь уголками губ, он выудил еще одну, поострее, желая вот уже в который раз испытать непокорную судьбу, пронзить и рассечь предыдущую стрелу.       Мальчик застыл, прицеливаясь, казалось, что его спокойствию никак невозможно было помешать. Однако едкие смешки заставили лучника нервно сглотнуть, снять стрелу с тетивы и обернуться.       — Эй, придурок, — внимание привлек мальчишка на две головы выше самого стрелка, — опять выпендриваешься? — со злостью выпалил он, мигом преодолев то небольшое расстояние между ними. — Я разве не научил тебя хорошему поведению? — рявкнул крепыш и, не рассчитывая силы, болезненно толкнул мальчика в грудь. Последний на ногах не устоял и с громким возгласом упал на спину. Ломая очередной лук, мальчик думал лишь о том, как изящно будет смотреться стрела промеж глаз своего недруга.       — Ну и чего молчим? Слова забыл? — Фирс засмеялся, оборачиваясь на свою свиту. Этого оказалось достаточно, чтобы шайка подельников юного хулигана разразилась диким гоготом. Они чувствовали, что противник уже проиграл. Досрочно. Что он в их власти. Привычно. И, конечно же, они не отказывали себе в возможности поиздеваться в очередной раз над неизменной жертвой.       Лучник встал на ноги, не поднимая ни сломанного лука, ни покореженных от падения стрел. Он стоял молча, раскрасневшийся от волнения и внутренней борьбы, дрожащий от избытка адреналина и страха.       Стрелок снова опустил глаза, напоминая себе исход этого столкновения. Ведь эти мальчишки даже не были для него противниками. Противника можно пощадить. Они являлись для него истинно врагами, не знающими ни жалости, ни доброты. Лучник подавил в себе желание ответить, зная, что последует очередной болезненный тычок. За ним еще один, еще и еще. И так до тех пор, пока шайка не преисполнится чувством собственного достоинства, с концами унизив человека, имени которого так и не удосужились узнать.       — Твои родители отказались от тебя, да? — задорно произнес крепыш, пропитывая ядом сотен гадюк каждое свое слово. Он с удовольствием смаковал любую, даже самую незначительную мелочь в возникшей ситуации — то, как меняется в лице мальчик, как сжимает кулаки и напрягает спину, то, как позади него самого перешептываются союзники, как подначивают злобу своими едкими, вымораживающими лучника смешками.       — Должно быть, ты был настолько жалок, что матушка предпочла избавиться от тебя, как от ненужного и бесполезного мусора?       Когда в бой пошли удары ниже пояса, лучник не выдержал. Он знал, что все это — пустословие, ересь, рассчитанная лишь на то, чтобы вызвать как можно больше злобы, спровоцировать, ранить и в конечном итоге сломать его.       Лучник знал все о каждом, кто находился на попечительстве старика Луки. Брошенные, ненужные, бесполезные. Он не был в их числе. Матушка с трудом смотрела в глаза маленькому мальчику, чья судьба уготовила неравный бой с нищетой. Когда лучник в последний раз видел лицо матери, он готов был поклясться, что не забудет ни ее слез, ни боли, настигшей в момент разлуки. Мать любила его больше всего на свете и знала, что слабый телом и духом мальчик не сможет прожить и вскоре скончается от беспощадных болезней.       Было решено отдать юное дарование на попечение прославленному своей жестокостью и мастерством учителю Луке, год за годом выпускавшему уникальных воинов, будущее которых уготовило им служение Королю.       — Язык прикусил, ничтожное насекомое? — со злостью выплюнул главарь, чувствуя, что лучник никак не реагирует на угрозы, да и вообще, кажется, не воспринимает его всерьез.       Фирс лихорадочно размышлял. Не было ничего сложного в том, чтобы просто взять покрепче дубинку — и поставить точку в этом фарсе. И так уже его алюсники⁴ за спиной шушукаются, не нравится им, что главарь слабину дает, да и вообще — тянет.       — Нет, что ты, — наконец подал голос мальчик, — я все силюсь понять, почему ты и твои дружки здесь, ведь свиней давно забили на мясо. Видимо вам удалось сбежать, — лучник пожал плечами, наслаждаясь тем, как меняется лицо Фирса с каждой секундой, пока осознание настойчиво внедрялось в его голову. Мальчик позволил себе короткую усмешку, наблюдая, как долго до стражника доходят его слова, но когда те, наконец, достигли конечного пункта, лучнику оказалось не до смеха.       Что-что, а бьет Фирс быстрее, чем думает. В этом лучник убеждался, вот уже который раз.        Мальчик попытался увильнуть, но почувствовал, как сильные руки сцапали его за плечо и отшвырнули наземь. Его били столько, сколько он мог себя помнить; побои не были для него чем-то запредельным или же неправильным, как и для других учеников крепости Грагон. Таковы законы выживания — это знал каждый, и никто не мог изменить незыблемых правил.       Мальчик не успел заметить, как тело пронзила нестерпимая боль, приносимая бесчисленными обжигающими вспышками. Били жестко, с упоением, какое рождает лютая злоба. Фирс наносил точеные удары в живот, спину, ноги и руки, когда те попадались на пути, в надежде защитить лучника. Дружки главаря стояли поодаль, отчего-то стражник никогда не позволял им участвовать в избиении несчастного лучника.       Фирс месил тело мальчика, словно тесто, нещадно ударяя его ногами до тех пор, пока лучник не издал последний и единственный болезненный стон и не закрыл глаза, окунаясь в небытие.       

***

      — Мешок золотых! — хрипловато воскликнул невысокий бородатый мужчина с такой гордостью от обладания подобными драгоценностями, будто мешочек-то был не с кулак размером, а с целый мешочище, тонной весом. Хлопнув ладонью по поверхности стола, он смело охватил пальцами сосуд со жгучим спиртным напитком. Опрокидывать не спешил, смотрел, словно ястреб, своими узкими невыразительными глазками на захмелевшего соперника по игре азартной. Смотрел и видел — сомнение, неуверенность, беспокойство.       — Ну, братец… Коли пасуешь ты передо мной, имей честь, — лукаво подмигнул бородатый мужчина, тембр его голоса вновь понизился, — долг исполнить. Как и договаривались, ты…       — Ишь чего! Пустая голова твоя! Кто это тут спасовал? — вспылил, прерывая мужика, Агнар Лука. Да так вспылил, что аж подпрыгнул на месте своем и по столу ударил кулаком для наглядного доказательства своих слов. Однако, поняв, что негоже вести себя в подобной ситуации буйно, присел да и, подмяв под себя руку, опустив глаза, изрек:       — Думы думаю я… Кабы мне не переплатить-то. Богатства вон до кучи… Все дороже твоих золотых те же самые щиты. Да твои золотые — обычные железки по сравнению с таким богатством, — язвительно прошипел старик, вскидывая руку вверх.       Мужик крем глаза увидал некое копошение, после которого в комнату вошла полуобнаженная женщина. Ее упругое молодое тело еле скрывала пелена прозрачной ткани, сквозь которую виднелась большая грудь со стоячими сосками и другие аппетитные округлости тела. Особенно завораживал темный треугольник, покрытый черными курчавыми волосками, уютно расположившийся внизу живота, теснясь между шикарных полных ляжек. Просвечивая сквозь одежду, он, словно магнит, притягивал взор мужчины. Что-то ударило его в голову, качнуло в сторону, и он остолбенел, ощущая себя мальчишкой, в первый раз увидевшего женское тело.       — Почему ты заставляешь меня ждать? — с недовольством прорычал Агнар Лука и грубым движением ухватил армиду за руку. Притянувши женщину к себе, старик пристально всмотрелся в ее полуоткрытые припухлые губы, из которых так и рвались тяжелые вздохи.       — Молчать, — грубо осадил Лука, опережая невысказанные оправдания, — титькам слово не давали, — старик ловко скользнул под одежду рукой и резко, неожиданно для самой армиды, протолкнул два пальца во влагалище, заставляя женщину ослабеть в ногах и зажмуриться от внезапных болезненных ощущений.       — Еще раз ты забудешь свое место, грязная шлюха, и я скормлю твое тело волкам, — Агнар Лука согнул находящиеся во влагалище пальцы, с силой впиваясь ногтями в его мягкие стенки. Армида взмолила о прощении, и лишь тогда старик отпустил ее истерзанное тело. Похлопав по колену, Лука приказал ей сесть на него.       Наблюдая за обиженным, готовым вот-вот омыться горькими слезами лицом, мужчина напротив размышлял, так ли старик был суров со своими шлюхами, сколько желал устроить показательное выступление. Так или иначе, мужик насупился, в сердцах сочувствуя несчастной армиде, ведь то, что сделал Лука, — не самое жестокое из всего, на что был горазд старик.       Старик поглаживал женщину по плечу, неизменно соскальзывая на ее грудь и живот, прикрытые тонкой, невесомой тканью. Вскоре лицо армиды приобрело совершенно спокойный, невозмутимый оттенок, и она покорно подставлялась под ласки своего господина.       — К сожалению, в наше время даже шлюхи нуждаются в воспитании, — грустно произнес Агнар Лука, ловя на себе взгляд мужика.       — Скорее уж ты, друг, нуждаешься в воспитанниках, — справедливо заметил мужчина, опрокидывая очередной бокал с вином. — Так что у нас с игрой, любезный мой?       Старик уставился на прекословщика в безмолвии, и лишь чуть подрагивающая губа, утопшая в седых волосках бороды, означала, что Лука преисполнен тяжкими раздумьями. Тишину нарушил вошедший в комнату мальчик, одетый в плохонькую кольчугу, предназначенную для тренировочных сражений. Он оглядел раскиданные по столу карты, кости, какие-то игральные доски и прочие незнакомые для него азартные причуды.       Мужчина подавил рвущийся стон недовольства: чем больше людей собиралось в покоях Агнар Луки, тем меньше у него шансов сорвать куш, ведь кто угодно мог отвлечь старика и прекратить их игры.       Маленький лучник обвел глазами незнакомца, а затем перевел хмурый взгляд на старика. Будучи знакомым с этим непростым человеком вот уже долгие и мучительные десять лет, мальчик думал, нет… знал, что учитель его — самый лучший в своем деле — был также самым крупным дураком и неудачником в азартных играх.       Денег, как говорится, куры не клевали. За всю свою жизнь старик заработал до отвалу и имел право ни в чем себе не отказывать да и роскоши придаваться… Как и ожидалось, настал момент, когда деньги перестали идти на пользу и начали расходоваться на такие похабные развлечения, как, например, игра «бочка». Суть ее до отвращения проста: ведущий загадывает число — пусть то будет шесть, — забрасывает две игральные кости в маленький бочонок, размерами с кулак, да и, встряхнув хорошенько, опрокидывает на стол. По договоренности игроки определяют, чьи числа кому принадлежат. То бишь выбрал ты значение больше шести, и коли выпадут таковые — победа твоя, выпадет меньше — победа противника. Изначально дается два равных права: либо игрок выбирает число, либо наибольшее или наименьшее значение. Итак…       — Господин? — послышался тихий детский голосок, прервавший нависшую тишину. То мальчонка дал знать о своем существовании. — Может, не стоит, господин? Знаете ведь… знаете… оно все дурно… Да и нехорошо же это… Проиграете вы! — заявил он и почти пожалел о дерзости своей, когда, будучи вселяющими страх, два стариковских глаза посмотрели на него с укоризной и унижением.       — Молчать! — воскликнул седой, словно кинул шавке какой-нибудь. Лука махнул рукой в сторону мальчика, призывая к покорности. Не любил старик, ой не любил, когда указывали на его явные слабости.       «Ишь чего! Не видавшие жизни крысята незнатных семей нос свой суют да указывать смеют. Совсем страх потеряли», — подумал старик, замечая, как маленький лучник нахмурил свои тонкие светлые брови.       — Вот его и ставлю! — заявил Агнар Лука, сбросив с себя армиду, да так, что женщина, не удержав равновесия с грохотом повалилась на пол, он подошел к мальчику. Старик ухватил того за шкирку да и поволок к столу. Тот не сопротивлялся, воспитанный в строгости этого седовласого истязателя. Вцепился в руки учителя да и давай ноги волочь за собой.       — Да нужен он мне! — негодуя, восклицал мужик. — Даже шлюха твоя и то толковее будет. А этот — тощий вон, небось неженка, себе таких оставь! А мне и за монету золотую он не сдался, — порешил бородатый и скрестил руки на груди. Больно уж не угодил ему щупленький паренек.       — Энто ты зря, бестолковый. Не суди о нем по виду. Он, может, тельцем не вышел, сила в руках, в ногах имеется, да и умом недурен… — спохватился старик.       — Не жаль золотце такое мне, распутному мужику, отдавать? Верить тебе, так пользу он приносит… Как ни крути, а рабочая сила ценится ныне не менее медяка, — задумчиво повел он разговор, не переставая пристально разглядывать мальчика. Тот, к слову, был хорош собой, приятной наружности, а, судя по румянцу на щеках, характером смирный и покорный. Таких любили…       — Стар я, да и к тому же, обучил мальца всему, чему мог. Ему, как-никак, четырнадцатый год настал. Пора и честь знать, да и о благодарности забывать не стоит, — старик посмотрел на мальчика, тот потупил взгляд куда-то в сторону, стараясь пусть не провалиться под землю, но абстрагироваться от происходящего точно…       — Согласен? — нетерпеливо спросил, словно забарабанил, учитель.       — Согласен! Но я выбираю число, и это будет девять.       — Хорошо, коли так, мои старшие числа. Переворачивай бочонку! — послышался хмельной задорный тембр, и стук деревянной каемки об стол повис на долю секунды в воздухе. Мальчик молчал, принять судьбу, вещи, ставки было простым делом, хоть и непонятным, чуждым. Как это — проиграть человека? Легко… И не такое доводилось видеть по-детски наивным взором… Просто, как пять пальцев. И за те минуты, пока решалась судьба тщедушного лучника, последний успел насчитать целых пять причин, почему его тело и разум не охватывает волнение. Пять…       

***

      Пять?       — Пять утра! — Уши нещадно загорелись алым цветом, стоило перепонкам напрячься от внезапного оглушающего мужского голоса. — Огород ждет! — прозвучало словно приговор, не подлежащий возражениям.       Крепкий мужчина в оборванной книзу рубахе вытирал перепачканные руки тряпкой. Арон разлепил глаза настолько, насколько мог себе позволить, и сквозь узкие щелочки посмотрел на размытый, нечеткий по краям силуэт Кертиса. Альфа твердо расхаживал по комнате, что-то выискивал, кое-где останавливался, видимо, для раздумий. Сейчас, в пять утра, если верить хозяину дома, Арон был не способен думать об огородах, тряпках, метлах и уборке в общем. Никогда еще не приходилось Эдрику вставать так рано. Особенно, будучи придворным мальчиком-слугой. Он снова посмотрел на Кертиса.       «Это человек вообще? Бодренький в такую рань… — подумалось омеге, и он позволил себе вновь прикрыть раскрасневшиеся зудящие от усталости глаза. — Вроде спал, а ощущение, что отпахал не только днем, но и ночью, притом не самым приличным образом».       Мальчик, подавив рвущийся наружу недовольный стон, но не удержав громкий вздох, опустил лицо в подушку. В который раз омега пожалел, что посмел просить помощи у фанатика огородов и повелителя свеклы.       — Я почистил лошадей, твое дело убраться в конюшне, но… — тут он приостановился, возвращая былую смиренную тишину, — не подходи к гнедой. У этой кобылы характер скверный, костей не соберёшь.       Кертис швырнул в Арона тряпкой, неминуемо раздражаясь оттого, что омега все так же рьяно лелеял кровать, и вышел, сопровождая свой уход фееричным стуком закрывающейся двери. Эдрик мысленно взвыл, медленно поднялся, сев на краю, и, наконец, распахнул заспанные, налитые кровью от усталости глаза. При виде неказистой комнатушки, в которую прошлым вечером негостеприимный хозяин уложил его, мальчику подумалось, что служить при Короле было весьма благодарным занятием, несмотря на все издевки и истязания, коим непременно подвергался Арон.       Кертис жил так ужасно и страдательно, по мнению Арона, что если сравнивать хоромы последнего с этой лачугой, невольно можно пустить горькую слезу. Мужчине явно не хватало женской руки, об этом свидетельствовало полнейшее отсутствие уюта и необходимых мелочей в доме. Однако он был неизгладимо чист и опрятен: все лежало на своих местах, и, кажется, что находись, к примеру, вон те стулья в другом углу, это был бы уже не дом Кертиса. Всему виной, как считал Эдрик, свойственное альфе желание к порядку, которые присутствовал во всем: в его комнате, в жизни, а главное, в его голове.       Омега повернул голову в сторону не прикрытых рваными занавесками окон и подставил лицо лучам солнца, приласкавшим его кожу приятными теплыми языками. Однако стоило мальчику открыть глаза, как те обжег яркий, в момент ставший отвратительным свет, вынудивший Эдрика горько вздохнуть. Так начался его тяжелый, суматошный день.       Спустя пятнадцать минут Арон, как смелый королевский лучник, стоял перед вражеским станом, то бишь конюшней, с боевым оружием, то бишь метлой и ведром с водой и тряпками.       — Никакого завтрака, пока конюшня не будет в идеально чистом состоянии, — передразнил парень, имитируя голос Кертиса, хотя отчего-то он был похож на гоблинский. Арон не знал ни гоблинов, ни тем более их голосов, но был уверен, что те отличаются особенной омерзительностью. Повздыхав над своим нелёгким делом и открывшимися перспективами, согнувшись в три погибели, более не разогнуться никогда, омега толкнул дверь с ноги. Ужасающие, невозможные в своей неповторимой жути картины открылись его взору.       — Да здесь грязнее, чем в уборной кабака! — возмутился Эдрик, стараясь совладать с охватившим его негодованием. Откуда такой погром? Лошади настолько любят жить в грязи? Нет… Это абсолютно несправедливо. Да и к тому же самое последнее, что хотел делать Арон, так это убирать за лошадьми их же фекалии.       — Боже, дай мне сил… — взмолился парень и сделал первый шаг в пучину сгнившего сена и конских испражнений. — Твою мать… Ну и запашок!       — Что, нравится? — послышалось из-за спины, и следом вошел Кертис, так же экипированный разным орудием против грязи. — Решил помочь, — добавил он, не получив на свой риторический вопрос абсолютно ничего, даже язвительного «очень». Не церемонясь, он подошел к коню, находившемуся ближе всего к выходу и, отвязав веревку от крепежного кольца, вывел серого из конюшни. Лошади никогда не сбегали, и Кертис это знал. Хорошая дрессировка и преданность не давали поводов для сомнений.        Арон решил последовать примеру внезапного помощника и подошел к одной из лошадей. Та сразу же разразилась фырканьем на незнакомца, и между ними установился нерушимый зрительный контакт, свидетельствующий о том, что их желания совпадают. Кобыла не хотела покидать стойло — Арон не хотел трогать кобылу. Идиллия, если бы не желания самого хозяина дома, выступавшие в противовес всему остальному.       — Я тебя не боюсь, — сказал омега скорее себе, чем лошади, что не мигая уставилась на его неожиданно посеревшее лицо. Парень отцепил веревку и, приоткрыв калитку, попытался вывести животное из стойла.       Но не тут-то было… Усиленно фыркая и плюясь слюной во все стороны, та воспротивилась, а в следующую минуту и вовсе встала на дыбы. Лошадь явно имела что-то против Арона и сейчас исполняла свои намерения. Собравшись затоптать мальчишку, кобыла оказалась остановлена сильной рукой Кертиса. Оказавшись рядом, последний выхватил у Арона чембур и резко отвел его в сторону, заставляя лошадь уйти вбок.       Арон испугался… Да что там, Арон почти что осквернил портянки от охватившего его абдрагана⁵, когда массивная туша вздыбилась над ним, таким маленьким и беззащитным. Мальчик качнулся в сторону и, не совладав с подкосившимися, словно ватными, ногами упал на Кертиса. Картина, прямо-таки маслом: осиновый лист упал на землю. Мужчина даже не пошатнулся, лишь протянул руку и приобнял Арона за плечи, при этом продолжая тянуть морду лошади в сторону.       — Ты что, умереть решил? Сказал же, к гнедой не подходить! И я не усмотрел… Какой же ты проблемный, — возмутился альфа, перекрикивая фырканье буйной кобылы. Мальчик, в свою очередь, не смел произнести и слова — перехватившее вмиг дыхание не позволяло ему даже короткий вздох. Кертис отпустил привязь и, громко приказав «пошла», звонким шлепком ударил кобылу по крупу. Когда лошадь миновала распахнутые ставни конюшни и скрылась на распростертом зеленью лугу, Кертис отпрянул от омеги и осадил его тяжелым укоризненным взглядом.       — Марш в дом! Убираться будешь там. И если что-то пойдет не так, я с тебя три шкуры спущу. Поверь мне, я способен на это. — На последних словах Кертис как-то по-особенному зло посмотрел на Арона, и тот поспешил удалиться, дабы не навлечь на себя еще больший гнев хозяина дома. Теперь страдалец чувствовал себя не только вредителем огородного масштаба, но и самым настоящим неудачником-обузой. Кажется, это не совсем то прозвище, о котором всю жизнь мечтал талантливый и в каких-то особенных местах даже гениальный (коим сам себя считал) Арон. Оно вообще далеко от истины. И поэтому, чтобы не оплошать в очередной раз, Эдрик дал слово самому себе: в доме он уберется на славу. Да! Деревянные половицы засверкают аки сталь. Кертис увидит в них собственное отражение и падет на колени, заливаясь мольбами о прощении. Арон вздохнет, аки повидавший жизнь старец, и промолвит короткое «прощаю».