Часть 3: Голову с плеч!
25 декабря 2016 г., 00:28
И палач, считавший себя жертвой, Конечно же был не при чем. Но только жертва, смотря на плаху, мечтала об одном: От чего ж не быть ей палачом? Grgnt. P
День неумолимо подходил к завершению. Румяное солнце уже коснулось кроны высоких раскидистых деревьев, чьи узловатые, закрученные в водовороте спиралей ветви тщетно пытались хотя бы на мгновение удержать в лиственных лапах ход небесного светила. Неподалеку чудаковатый пушистый зверек неспешно лакомился сочной травой и плодами земляных ягод. На широком лугу, простилавшемся далеко, туда, где кончался взор, крупные стаи птиц, деловито распевая трели, кочевали с места на место в поисках укромного уголка, в котором можно пережить неминуемо холодную ночь. В воздухе, пронизанном голубоватым, но больше красным сиянием разливалась вечерняя тоска и прохлада. Тянущаяся от южных до северных широт бескрайних полей ленивая, сладкая, как тягучий пчелиный мед, нега раскинулась во всей своей красоте, заставляя все вокруг окунуться в пучину расслабленности и приятного томления. Даже маленькие жучки, травяные муравьи, летучие насекомые и прочая бесчисленная живность попряталась в своих потаенных местечках, унося в ночь незабываемое послевкусие прожитого дня. На скамейке, чуть покосившейся от времени, сидел парнишка совсем еще юных лет. Он был словно чужой для этих мест. Продрогший в инородных землях, изнемогающий от чересчур свежего, неоскверненного людской плотью воздуха, он казался чужезвездным гостем, прибывшим сюда случайно, по нелепому стечению обстоятельств. Чувствуя покалывающую усталость в мышцах, мальчик смотрел на свою единственную безответную любовь — природу. Будучи томимым в замке Короля, ему не раз доводилось подниматься на самую высокую башню и с замиранием сердца жадно вглядываться в бескрайние красоты: каждая частичка открывшейся ему картины оказывалась совершенно непохожа на другую; к сожалению, лишь знающему глазу, любящему мир, дано было познать истинную красоту этого причудливого зверя, сотканного из множества нитей. Сотни раз юный омега убеждался в простом и одновременно невозможно трудном постулате: сколько бы он ни познавал свою бесконечную пассию, узнать ее в совершенности, увидеть во всей красе не дано никогда и никому. Быть может, именно поэтому природа стала его безответной любовью? Ведь всякие чувства угасают, стоит им истощиться. Но не эти. Любовь к природе будет жить вечно, пока сам омега не отдаст Великому Демиургу душу и тело. Вдруг Арон резко вздрогнул и звонким шлепком осадил кожу, оставляя на оной красный след от ладони. То кровопийца комар вновь пришел по его душу, полакомиться вкусной и сочной кровью. Эдрик недовольно нахмурил брови, стоило его ушам услышать до омерзения надоедливый писк. Больше всего в жизни мальчик не любил насекомых, но избегать их сейчас решительно не намеревался. Слишком долгое время пришлось провести юному омеге в душном, пыльном доме Кертиса, что и вызвало непреодолимое желание вздохнуть полной грудью и ощутить свежий воздух. Арон настолько вымотался за день, что вскоре перестал отмахиваться от надоедливых кровопийц и просто устремил свой взор вдаль. С минуты на минуту он ожидал вестей от Кертиса, Арон не сомневался — мужчина ушел разведать обстановку со стражей и проверить, не собирается ли Король в ближайшее время насадить на пику многострадальную русую голову. Впрочем, возвращения Кертиса он ожидал еще больше, потому как хозяин дома пропал в неизвестном направлении и, что интересно, — пропал он с той самой резвой и до жути недружелюбной гнедой. Кертис отсутствовал так долго, что уже можно было начать беспокоиться, но не настолько долго, чтобы отправиться на его поиски. Арон поймал себя на мысли, что мужчина мог потрудиться и уделить пару минут времени на то, чтобы поставить Арона в известность о своем уходе. «Арон, я ухожу, поэтому не надо переворачивать весь дом в поисках меня», — Эдрик прокручивал в голове эту фразу в который раз, не забывая при этом мысленно бранить альфу за оплошность. Меж тем мальчик фантазировал, как Кертис накажет ему «не трогать ничего до его прихода» или «не создавать еще больших проблем, чем ему уже удалось создать». Да, Кертис непременно должен был сказать Эдрику эти слова, но вместо того мужчина пропал молча и весьма неожиданно. Поначалу Арон искал его, постоянно зовя по имени, но ни в конюшне, ни на огороде, ни в одной из многочисленных комнат мужчины не оказалось. Изредка мальчик вскакивал на ноги, но только лишь для того, чтобы обойти дом и посмотреть с самой высокой вершины вдаль, вдруг альфа решил идти северной тропой, что была, несомненно, дольше той, которая простилается с юга от замка, но к тому же северная казалась на порядок безопаснее. Всякий раз не углядев Кертиса с его лошадью, да и вообще кого-то отдаленно напоминающего человека, Арон тяжко вздыхал, закатывал глаза так, будто все до ужаса утомляло его, но все равно возвращался на свою скамью. Вновь и вновь вглядываясь куда-то за горизонт и ожидая с минуты на минуту увидеть расплывчатый силуэт наездника, мальчик надеялся, что заботливый конвой не окажется рядом с уже полуживым мужчиной. Эдрик тряхнул головой, отгоняя от себя ненужные мысли и со странным, несвойственным ему нетерпением принялся представлять удивление альфы, когда тот взглянет на зияющую чистоту, что удалось навести омеге. Лицо Арона озарила по-детски глупая и наивная улыбка, стоило ему представить бесконечно благодарного Кертиса и виноватую полуулыбку. Омега не сомневался: Кертис пожалеет о том, что так нелестно назвал его, Арона, — бедоносцем. Впрочем, надо сказать, что мальчик и правда потрудился на славу, проделав небывалую работу: вымыл полы, которые сам же успел заляпать, пока перетаскивал мешки с овощами в дом; прочистил каждую щелочку бревенчатой кладки стен от пыли; оную же протер со всех предметов мебели в доме. Находясь в комнате мужчины, Арон не вытер пыль только с массивного платяного шкафа, запертого на тяжелый замок. Если быть до конца честным, то мальчишка просто побоялся, что, если он хотя бы подует на этот шкаф, тут же появится Кертис и убьет его одним взглядом. То же касалось и потаенной комнаты, в которую альфа строго настрого запретил заходить юному бедоносцу. Подобное скопление странных и сомнительных тайн в одном доме, у одного единственного человека мальчик еще не встречал. Дом Кертиса не претендовал на идеальную чистоту, наоборот, пребывал в некой уместной неопрятности; он был старым, крепким, пахнущим сложно и сборно — такое бывает в бревенчатых домах. Кертис жил один, и судя по тому, как альфа себя вел, трудно было предположить, что гостеприимность одна из его сильных сторон. И это ни на что не похожее одиночество чувствовалось в каждом движении, в каждом слове, случайно или нарочно сказанном, даже лицо его под стать голосу — твердое, решительное и, непременно, лишенное ненужных эмоций. Липкое серое одиночество окутало его с головой, окутало и его дом, но ни слабости, ни тоски, ни надлома в мужчине не было, словно одиночество ему верная подруга. Все это ощущал Арон, стоило хоть на мгновение остаться в плену своих мыслей, но даже тогда мальчик решительно не понимал, почему же дом таит в себе столько самых различных и замысловатых запахов. Целый ворох, оставляющий странное, отчужденное послевкусие, однако даже в нем Арону удавалось четко узнавать именно его, Кертиса, запах, настолько сильный, что будь Эдрик далеко отсюда, все равно ощущал бы раздирающее щекотливое чувство в носу, напоминающее об альфе. Справившись со всей нависшей невзгодами суетой за добрых несколько часов, Арон приступил к самому сложному — уборке в подвале и погребе. Эти две поражающие своей измызганностью комнаты альфа, по-видимому, всячески избегал. А иначе как объяснить многовековой слой пыли и паутину, висевшую чуть ли не у самого входа? Стоило открыть дверцу погреба, как в нос ударил стойкий затхлый запах сырости и гнили. Глаза мгновенно заслезились; мальчик спрятал нос в изгибе локтя и с мольбами во спасение прошел глубже. Внутри дела обстояли еще хуже, чем могло представиться на первый взгляд. Комната оказалась совсем темной, грязной, с горой вещей, сваленных по углам, возле ящиков и полок, забитых рулонами выделанной кожи рогатой скотины. Кожа оказалась необработанной и потому совершенно очевидно сгнила, стяжая при этом скисший плесневелый запах. Как клерет дополнял вострый запах вяленой рыбы, так коморку дополняли плотные сальные занавески на маленьких оконцах, еле пропускающих сквозь серые потрескавшиеся стекла лучи света. В погребе находилось несчетное количество пустых ящиков и замасленных бочек. Арон удивился, что такой предусмотрительный человек, как Кертис, настолько запустил нужные в хозяйстве вещи. Только кислый запах плесени и сырости позволял догадываться, что в старых замусоленных кадках еще остались полупротухшие маринованные огурцы или квашеная капуста. С потолка свисали изрядно поредевшие связки чеснока и острого перца. Так называемые «запасы» Арон трогать не решился, поэтому, пряча нос в своем воротничке, прошел вглубь погреба и обнаружил целый склад вина и каких-то неизвестных спиртных напитков, один из которых оказался опрометчиво открыт. Не особо размышляя над последствиями, а вернее совсем об оных и не поразмыслив, мальчик подхватил бутылку всей пятерней и принюхался у горлышка. Нос пощекотал пряный аромат какого-то сладкого перебродившего фрукта. Арон отпил пару глотков и, к собственному ужасу, не удержался от того, чтобы сморщиться всем лицом и в ту же секунду сплюнуть отвратительную жидкость прямо на пол. — Ну и пойло, — прохрипел Эдрик и поспешил возвратить омерзительный напиток обратно на полку, — это вообще можно пить? — произнес он вслух, размышляя о том, что вполне себе мог отпить какое-нибудь средство от мозолей или чего хуже. Принявшись за уборку, мальчик закончил оную только к вечеру. И так томимый усталостью Эдрик подставил лицо ласкам только еще зарождающегося ветерка. Разлегшись на лавке, которая оказалась как нельзя кстати, работяга решил провести редкие, по его мнению, и драгоценные минуты свободного времени за разглядыванием ползающих красных букашек. Темнело. Арон, продрогший от холода и искусанный комарами, с тяжелым вздохом двинулся обратно в дом. То, с какой легкостью Кертис оставил незнакомого человека в своих «хоромах», удивляло мальчика до сих пор. Ведь он запросто мог обворовать мужчину, и Кертис отнюдь не наивный простофиля, чтобы не догадаться об этом. Вернее, он обязан был знать, что незнакомый, пусть и безобидный на вид человек запросто может оказаться подлым вором. Сделает свои грязные бесчестные дела, и поминай как звали. Конечно, Эдрик оказался слишком горд, чтобы прибегнуть до подобной низости, но все чаще начинал задумываться об этом, ведь мужчина сам нарывается на то, чтобы его обчистили до нитки. Минуты перетекали в часы, а часы тянулись словно дни, так медленно, будто в движение их приводили ленивые волы. Поднебесные, редеющие в царстве надвигающейся ночи просторы принимали бесконечно длинные широты, и на какое-то мгновение перестали радовать своими красотами, наоборот, начали производить на Арона какое-то неизгладимо неприятное впечатлении. Над мальчиком будто реяла какая-то неизвестная, неясная угроза, потому, не решившись более оставаться под открытым небом, добревши до кровати, он упал в гладь оной, не помня себя от усталости. Не успел Арон отдаться в объятия надвигающемуся, словно ватная розовато-красная пелена, сну, как с первого этажа послышались тяжелые шаги и скрип двери. — Ну неужели! — пробурчал Эдрик себе под нос и, недовольно заерзав, снова встал. Почему-то именно сейчас ноги ощутили тяжелейшую усталость и отказывались нести его дальше, будто что-то потустороннее удерживало все его тело сразу и мешало двигаться, даже вздох казался мальчику непосильным трудом. — Бегом сюда, — послышался громогласный голос, ознаменовавший, что хоть Арон жив, хоть мертв, а Кертис желает его видеть в эту самую секунду и ни единой позже, а иначе, как известно, бедному омеге несдобровать. Он медленно, будто специально волоча ноги, спустился вниз, а когда увидел разъяренного Кертиса, подумал, что зря он хотел притвориться мертвым. Стойкое ощущение того, что прямо сейчас, ему не понадобиться разыгрывать спектакль, изображая хладный труп, засело глубоко в черепной коробке. Кертис сбросил какой-то небольшой мешок на стол, и содержимое в нем громко прозвенчало. Арон не предал этому значения, гораздо больше его внимание привлекало неестественное, перекошенное злобой лицо мужчины. Даже мышцы рук и широкой спины, скрываемые толстой льняной тканью, перекатывались и бурлили, словно разбушевавшееся волнами море. — Где ты был? — недовольно произнес мальчик, и, кажется, это было чересчур громко, потому как альфа нервно передернул плечами, стоило голосу Эдрика зависнуть отголосками в тишине. — Не твое дело, — огрызнулся мужчина, а затем, тяжелыми шагами, начал медленно, но верно надвигаться на мальчика. Не на шутку напуганный столь мощной и внезапной вспышкой гнева со стороны Кертиса, Арон невольно попятился назад до тех пор, пока сзади его путь не преградил бревенчатый клад. Бежать было некуда: позади стена, а впереди огонь. Огонь в разгневанных глазах, заставляющий мальчика сгорать изнутри от всепоглощающего чувства страха. Ноги его занемогли, и вскоре Эдрик начал понимать, что более не в силах стоять на месте. А Кертис все надвигался на него, словно крадущаяся рысь, и только лишь собственное дыхание омеги и пульсирующий гул где-то в голове сотрясали тишину, превращая ее в ничто. Взгляд Кертиса, вцепился скрюченными пальцами в крошащийся камень. Обдираясь в кровь, срывая когти, сознание Арона не то полезло на стену, не то попыталось проломить ее, чтобы только вырваться из-под гнета наводящих ужас глаз — на свободу. Не понимая ни поведения альфы, ни своего внезапно нарастающего страха, мальчик непроизвольно выставил руки вперед, с грустью подмечая, что в случае, если Кертис кинется на него с кулаками, собственные корявки его, Арона, не спасут. — Мы уходим, — тихо, но очень отчетливо прошептал мужчина, стоило ему оказать в опасной близости к омеге. — Что? — выкрикнул мальчик. — Куда? Ведь уже поздно — ночь, куда ты собрался? — внезапно оживившийся Арон не заметил, как начал активно жестикулировать руками, чем вызвал еще больший гнев Кертиса. Говорят, нужно уметь вовремя остановится. Арон такой ценной способностью не владел, а потому без тени сомнений открыл рот, для того лишь чтобы осыпать Кертиса еще порцией похожих друг на друга вопросов. У альфы были другие планы, а потому кулак, просвистевший аккурат возле уха омеги и с громким глухим звуком ударившийся в стену, дал понять, что молчание в данный момент — лучший друг мальчишки. — А ну заткнулся, — прошипел Кертис, глядя омеге прямо в глаза. Эдрик заметил, как сильно напряглись желваки и нахмурились брови мужчины. — Ты будешь говорить, когда я разрешу. Если еще хоть раз откроешь свой маленький грязный рот, я вырву твой язык и засуну тебе его в задницу так глубоко, что ты подавишься. Усек? Омега быстро закивал, боясь сделать лишнее движение и вздох. Мужчина кивнул на дверь, и мальчик опрометью бросился вон из дома. Он не понимал, что нашло на Кертиса, не понимал, чем навлек столь необузданною ярость, и оттого становилось хуже в сто крат. «Быть может… Быть может, он надеялся, что я покину дом в его отсутствие? Почему бы просто не сказать мне об этом, — Эдрик судорожно перебирал, отчаянно пытаясь понять, чем же мог вызвать гнев мужчины, но так и не находил ответ. — Не может же быть, чтобы я снова сделал что-то не так». Арон остановился у порога и судорожно сглотнул, вспоминая, насколько тщательно он прибрался в доме. «Черт возьми, я так отдраил его халупу, что с пола можно жрать еду, а потом еще и слизывать остатки! Что, мать его, не так с этим гребаным огородником? Белены объелся? Даже если у него проблемы, это не повод срываться на мне!» Возмущению его не было предела, но, несмотря на это, мальчик не мог даже помыслить о том, чтобы высказать все Кертису прямо в лицо. Немного пораздумав, Эдрик снова насупился: «С другой стороны, его проблема — это я» . За спиной послышались торопливые шаги. Мальчик решил, что будь то его вина или какого-нибудь другого дурака — не важно. Он мог и хотел просить прощения так, словно это он во всем виноват. Но ни извиниться, ни промолвить хоть слово мальчику не удалось. Внезапная боль в районе затылка и темнота оглушили его на какое-то время; не поняв происходящего, Эдрик упал наземь и забылся в небытие.***
Он мог поклясться, что каждый кусочек его несчастного тела проклят Великим Демиургом, и оттого так нещадно болело все естество, каждый сантиметр внутри и снаружи. Боль. Она казалась мальчику почти осязаемой, если бы только не связанные руки, он обязательно прикоснулся к ней. Веревки? Живот скрутило очередью вибрирующих толчков, выбивающих из-под власти дыхание. Омега приглушенно застонал сквозь скрипучую на зубах ткань и, наконец, позволил себе открыть глаза. Под ним все заходило ходуном, словно Божий гнев низвергли на землю и та поплыла, как могучая река, сметая все на своем пути. Мальчик не на шутку испугался, однако летящие во все стороны клоки земли, травы и камней перестали выглядеть столь неимоверно и оказались просто негодьем под боем ровной дроби конских копыт. Кертис оказался мерзким человеком, но еще более гадким был его жеребец. Стоило Арону промычать от боли, причиняемой лошадью, последняя нарочито небрежно подскочила, заставив Арона подпрыгнуть в седле. Омега крепко зажмурился, сдерживая болезненный возглас; сорвавшееся вновь дыхание никак не давалось мальчику, и тот подумал, что смерть от удушья, да еще и в такой позе, никак не входила в его планы. Вообще-то Эдрик и раньше имел опыт верховой езды, но явно никогда прежде не катался будучи перекинутым через круп. Мальчик готов поклясться, что ехать на коне, умостившись поперек него животом — сродни самой жестокой пытке. Боль была нестерпимой, как думал омега. Но каждый раз, когда лошадь, явно издеваясь, подбрасывала тело Эдрика, мальчик понимал, что вот предыдущую боль еще можно было потерпеть без возмущений. Попытавшись приподняться и осмотреться, Арон понял, что едет не один. Напротив него скакала «любимая» гнедая и ее неизменный всадник. Арон громко промычал сквозь какую-то грязную, кислую на вкус тряпку. — Ты очнулся, — констатировал альфа, — и, должно быть, тебе невероятно интересно знать, что происходит, — спокойно предположил он. — М-м-м. М-м! — стало ему ответом. — Ну, раз ты так просишь, — усмехнулся мужчина. — Знаешь, я тут поразмышлял на досуге о том, какая же ты огромная заноза в моей заднице, и решил, что верну тебя туда, откуда ты приперся, пока стражники и непосредственно сам ты не довели меня до исступления, — пояснил Кертис, затем пришпорил кобылу, чем заставил ее бежать быстрее. — М! М-м! М-м-м! — сокрушался Арон. — Что? Говоришь не страшно? Думаешь… Стерпел бы? — Тут мужчина сделался совсем бравурным и даже сподобился на то, чтобы освободить мальчика от оков и позволить говорить. О чем он, конечно же, как известно, в дальнейшем пожалеет. — Я все стерплю, только не отдавай меня им! — взмолился Арон, но альфа был непреклонен. — Омеги всегда были склонны переоценивать свои возможности, если понимаешь, о чем я. — Тут мужчина подмигнул, чем вызвал у Арона некое замешательство. — Это я пока хороший человек, позволивший тебе безнаказанно разрушить все, что достигалось непосильным трудом, моим, прошу заметить! — Безнаказанно?! Да я… — Не заставляй меня пожалеть о том, что я освободил твой маленький грязный рот, а то ведь знаешь — я могу и передумать. — Арон замолк, а Кертис меж тем продолжил: — Вот и хорошо! Ты пойми меня, малец. Тебе же лучше будет, если я избавлюсь от тебя вот так, ежели чем оставлю у себя. Лучше я тебя по миру пущу, все равно тебе не жить. — Чем я так разгневал тебя, Кертис?! — голос Арона сбивался, это чувствовалось по тому, как всхлипы через раз проскальзывали в его словах. — Разгневал? Нет, Арон. Ты не гневал меня. Я же сказал: это я еще добренький с тобой. Добрый, пока ты не доведешь меня, малец. И пока не заставишь совершать безобразные поступки. — То, что ты хочешь сделать со мной. Разве это — не безобразно?! — Нет, Арон. Это не безобразно. Это нынче принято считать одолжением. Они все равно отыщут тебя и сделают из твоего тела решето своими пиками, уж поверь мне. А так… Сделаем вид, что ты сдался добровольно, и, быть может, «Его Милость» пощадит тебя и приговорит к вечному заточению, — тут мужчина как-то по особенному тяжко вздохнул, но сию же секунду оживился новыми речами: — а знаешь ли ты, что такое безобразие? Помню, однажды был у меня совсем уж строптивый, непослушный конь. Вижу — плюнуть в меня задумал, понимаешь? В меня, хозяина своего, свой мерзкий плевок совершить! Я сразу разгадал его гадкие намерения по нервному подрагиванию горла и ходящими туда-сюда желваками. И знаешь, что я сделал с этой скотиной? Арон молчал. — Я замотал его пасть веревкой и крепко перевязал ее так, чтобы эта непослушная лошадь даже хрюкнуть не смогла. Спустя какое-то время лошадь начала просить моего прощения, это я понял по тому, как он склонял морду к моим ногам и как мотал хвостом из стороны в сторону при виде меня. Но как ты, должно быть, догадался — я был непреклонен. Дождавшись одним вечером, когда угли на костре стали из черных красными, я освежевал тело скверного, опозорившего своего хозяина животного и, зажарив его, съел. — Ты лжешь! Кертис, которого я знаю, не мог так поступить! — Арон не верил своим ушам. Действительно, тот страшный снаружи, но добродушный внутри человек, столь трепетно относящийся к собственной скотине никогда бы не свершил подобного. Только не он. — Хочешь убедиться лично, малец? — Кертис засмеялся, наблюдая, как меняется в лице Арон. — Да не боись ты! Не буду я тебя есть — одни кожа да кости. Я тебя страже сдам, они и решат твою дальнейшую участь. Арон хотел было что-то закричать. Взмолиться о пощаде, всеми правдами и неправдами просить альфу отпустить его, но, не выслушав ни слова, мужчина во второй раз заткнул мальчишке рот тряпкой и был таков. — Оу, не надо, — Кертис вскинул руку в воздух, будто бы призывая омегу к молчанию, — давай расстанемся без лишних истерик. Не люблю я эти бабские сопли. — М-м-н-н! «Вот урод! Нет чтоб просто дать мне уйти! Каким человеком надо быть, чтобы воспользоваться мной и просто так сдать Королю?! Я ему халупу драил, коней чистил, да я клозет1 его сраный вылизал! А он так со мной поступает?!» Более Арон не произнес и звука. Дух, который из него совсем недавно вышибло, теперь всосало куда-то вовнутрь, отчего сделалось совсем худо. В голове мелькнула мысль, что ему не стоило открывать глаз до самой казни. И во время оной тоже лучше бы оставаться незрячим. Теперь же мальчик вынужден был смиренно ждать момента, когда выпадет возможность убежать. Надеяться приходилось на малое — небольшую остановку, привал или, к примеру, что Кертиса хватит сердечный приступ. За последнее мальчик еще и молился. Но чем дальше они продвигались в своем пути, чем ближе подходили к замку, тем слабее становилась вера во спасение. Шло время, Арон начал чувствовать, как к горлу подступает тошнота из-за непрерывных толчков в живот. Появилась небольшая надежда на то, что кляп задержит рвоту и омега попросту умрет, захлебнувшись. Не самая лучшая смерть, но однозначно в сотни раз прекраснее той, что уготовит ему «Его Величество». Вдруг все под мальчиком резко замерло и лошади остановились. — Стой! Кто идет? — послышался сдавленный мужской голос. — Я принес подарок Королю, — выкрикнул альфа, а затем ухватился за волосы Арона и резко поднял его голову, демонстрируя стражникам лицо. — О, тот самый, — весело ответил часовой барбакана² Омега услышал, как скрипнули тяжелые ставни и открылась массивная железная дверь, пересекая которую, он никогда не найдет пути обратно. Попытавшись последний раз воззвать к милосердию Кертиса, мальчик промычал что-то невнятное, но не удостоившись даже взгляда, понял, что все тщетно. Вот и настала та самая страшная смерть, о которой, к сожалению, не напишут в книжках. Позорная незначительная смерть беглого оруженосца, служивого Короля, кого-то вроде мальчика на побегушках. Когда Кертис стащил ставшее вмиг тяжелым и безвольным, словно какой-то мешок с землей, тело мальчика, Арон даже не думал о сопротивлении. Не нужно быть гением, чтобы понять, что для него все кончено и варианты развития событий замыкаются на одном единственном — плачевном. Под конвоем они прошли вглубь замка. Арон не видел дальше собственного носа — ни тяжелых, базальтовых стен, ни стражников, ни служанок, перешептывающихся при виде нашумевшего на всю округу бедоносца. Стоило им подойти к массивным дверям тронного зала, как за спиной раздались возбужденные переговоры и смешки стражи. Дверь распахнулась — они вошли внутрь. Как и ожидалось, великий Король восседал на троне. Арон не решился поднять глаз, поэтому шел насупившись, кое-как разглядывая, куда ступает его нога. — Кто к нам пожаловал? — сладко пропел Король при виде омеги, чьи руки уже успели сковать кандалы. — Я предупреждал тебя, что жизнь твоя будет короткой. И, как видишь, оказался прав. — «Его Величество» развело руками в стороны и, не в состоянии подавить возрастающее предвкушение, вскочило со своего трона. — Поглядите-ка, — произнес Король спустя мгновение, — Стало быть, это ты привел мальчишку, — обратился он к Кертису. — Да, — коротко ответил альфа, складывая руки на груди. — И я считаю, что за это полагается вознаграждение. — Что?! — воскликнул один из стражей, громко забренчав латами. — Ваше Величество, он и без того получил мешок с золотом. Эти скупые и жадные крестьяне совсем страх потеряли! — негодуя, обратился стражник к Королю. На что последний прервал его взмахом руки. Вмиг лицо мужчины приобрело какой-то неестественный оттенок раздражительности и нетерпения. — Это вы, ничтожные, бесполезные калеки, называющие себя стражей, совсем потеряли остатки разума. Вы не смогли справиться с обыкновенным мальчишкой, и вместо того, чтобы самостоятельно схватить его, заплатили этому оборванцу! — Король срывался на крик. Злость и неподдельное раздражение сквозили в каждом его слове. Стражник замолчал и более не смел произнести ни слова, лишь виновато, словно нашкодивший пес, потупил взгляд в пол. — Итак, — более спокойной произнес Король спустя какое-то время, — как смеешь ты просить у меня вознаграждение? Ты — человек, своими руками спасший подлого предателя и искалечивший стражников Короля и Закона? — А затем приведший его прямо к вам, — справедливо заметил мужчина. — Что ж… Хорошо. — Король всплеснул руками и ударил в ладоши. Лицо его озарилось так ярко и так радостно, будто уста готовы сорвать хорошую весть. — Ты совершил ошибку, которая является непростительной перед лицом самого Демиурга. Но раз ты признал свою вину и привел беглеца, чтобы вершить правосудие… Я милосердный возвращаю твое доброе имя. — Король широко и весело улыбнулся. — Плевать на имя, что там по деньгам? — нетерпеливо проворчал мужчина, но Король, будто не услышав этих слов, обратился к страже: — Заковать его, — спокойно произнес он, повелевая коротким взмахом руки. — Что?! — воскликнул Кертис. — Я привел беглеца! — сквозь зубы прошипел альфа, когда железные кандалы сомкнулись на его запястьях. — Я очистил твое доброе имя, а ты, негодяй, смеешь требовать пощады? — возмутилось «Его Величество». — Ты совершил проступок Королевской важности и за то понесешь наказание. Палача ко мне! — приказал мужчина. — Но, Господин, вы сами приказали умертвить его за оплошность, — стушевался советник, находившийся все это время в каком-то темном, неприметном углу. Не узнавая своего голоса, советник чуть слышно добавил: — Сделали, как вы и велели, Ваше Превосходство. — Что ж… — погрустнел Король, — тогда ты, — он указал в сторону стражника, облаченного в латы, — отруби ему голову! — Эй! — закричал Кертис. — Это бесчестно, — мужчина срывал голос, стараясь заявить о подлости на весь замок. — Это по закону! — дельно ответил ему Король, когда прислужник в доспехах обнажил меч. Кертиса схватили за руки и заломив оные за спину, заставили опуститься на колени. Подошедший к нему стражник возвел острую сталь над шеей и с минуты на минуту, готов был обрушить яростное острие, тем самым исполнив приказ «Его Величества». — Нет! — нарушивший тишину омега заставил несколько голов обернуть взор в его сторону и с интересом наблюдать за тем, как лицо мальчика искажается от страха и охватывающей все его тело и разум паники, — не делайте этого. Он не виноват, — мальчик взмолился, резко подняв голову и посмотрев на размытый силуэт Короля, стоявший аккурат подле него. Отчего-то глаза застлала белесая пелена, скрывавшая все вокруг невесомой дымкой. Не помня себя, Арон сам не заметил, как оказался на коленях, просящий, нет, умоляющий Короля о пощаде. — Я заставил его… Он не хотел! Прошу вас, милостивый, прошу, сжальтесь. Умоляю. — Арон надеялся найти хоть каплю сострадания в этом прогнившем, отвратительном человеке, но с ужасом понимал, что ни один мускул не дрогнул на лице этого человека. Он оказался непреклонен. — Приказ Короля не обсуждается, — холодно процедил мужчина, — А ты, как я погляжу, не только подлец, но еще и врун, коих поискать надо, — ему тяжело давалось выдерживать этот терпкий холод в голове, он с трудом удерживал маску безразличного человека. Но сердце его разрывалось от радости, лицо вот-вот грозило исказиться в безумной улыбке. В позе оруженосца отражалось все: боль, покорность, отчаянье. Король мог упиваться этим снова и снова. — Ну как ты, бессмысленное существо, смог заставить этого неотесанного огромного мужика подчиниться твоей воле? Ты стало быть бредишь? Нет, ублюдок, ты лжешь! Нагло, без капли совести ты лжешь своему Королю. Отрубить голову! — приказало «Его Величество», и не прошло минуты, как стражник опустил меч на шею Кертиса. Арон не успел промолвить и слова, прежде чем обезглавленное тело, простояв еще мгновение, с грохотом приземлилось на вымазанный свежей кровью мраморный пол. Голова мужчины словно обух упала наземь. На его лице застыло бесконечное выражение ужаса и отчаянья. Арон вознес голову вверх, пожелтевшие редкие зубы Короля застыли перед его глазами. «Величество», заливаясь смехом, брызжа слюной, не замечал ничего вокруг. Как в страшном сне мальчик видел, как рот Короля открывается и закрывается, как звуки, словно натянутая струна не могут вырваться и оглушить его сознание. Запах крови альфы подействовал как амнезия, и он понял — слух исчез. По крайней мере, так ему показалось. — Меня тошнит… — еле слышно прошептал мальчик. Тут на омегу, словно обрушившийся ров, накатился клокочущий вопль. Затем вопль сменился отрывистым лаем, и, в конце концов, преобразился в отвратительный икающий ослиный смех. Тело Короля сотрясала несвойственная человеку корчь, глаза его превратились в две узкие щели. — Ему плохо! Он умирает! Люди, люди! Помогите же! Неужели… Никто не поможет?! Какая жалость… Никто не поможет тебе, а все потому, что ты — бесполезное… ничтожное… жалкое… создание. — Нет! Арон не слышал собственных криков, не ощущал струящейся крови. Лишь телом почувствовал, как надвигающиеся на него, вмиг почерневшие фигуры протягивали свои длинные щедровитые пальцы, лаская кожу пламенными языками страха и ужаса.***
— Нет! — повисло отголосками в давящей на барабанные перепонки тишине. Арон резко сел на кровати и схватился за голову. В холодном поту, сквозь дрему, мальчик смутно припоминал детали своего кошмара, но завершение оного отпечаталось в его голове так же четко и болезненно, как глубокие порезы остроконечной саблей. Кровь, струящаяся по стенам, его тело, изуродованное и искореженное, смерть и нестерпимый, леденящий душу безумный смех Короля. За окном все так же зависало предзакатное солнце, и Арон понял, что проспал от силы пару часов. Он потер покрасневшие глаза руками и горько вздохнул, понимая, что в доме по-прежнему никого, кроме него самого. Начало смеркаться, а вскоре и вовсе стемнело. Какое-то время мальчику довелось просидеть так, в тупом оцепенении, но ровно до того момента, пока слух не зацепился за еле различимые звуки копошения, шорохи, исходящие с улицы. Арон поспешно подошел к окну, и стоило ему заглянуть наружу, как сердце встрепыхнулось и на мгновение перестало биться. Постепенно сон становился явью и заставлял мальчика содрогаться. —Стража, — сипло прошептал мальчик, резко дергаясь куда-то в сторону и припадая всем телом к стене. Не успел мальчишка очухаться, как цокот лошадиных копыт и бряцанье лат заставили его напрячь слух. Нежданные гости остановились прямо перед дверьми дома. Арон даже не мог предположить, что после того случая кто-то из стражников вздумает сунуться настолько скоро в обитель альфы. В это время перед дверьми перетаптывались с ноги на ногу двое всадников. Вдруг все вокруг мальчика стало значительно тяжелее, холоднее, и даже воздух, словно непосильная ноша, взгромоздился на тело омеги. А главное — мертвящая тишина, наполнившая пространство меж стен, от которой они, стены, изошли трещинами, полопались будто изнутри. Тишина, в которой тонуло сознание мальчика. Тишина, нарушаемая лишь четкими тяжелым шагом убийц. Хладнокровных, безжалостных убийц, чьи руки, омытые кровью сотен людей, не знали ни пощады, ни сострадания. Мальчик содрогнулся. Ситуация требовала незамедлительных действий, но бежать было некуда. Дверь в комнате, перед самой лестницей, оказалась полуоткрытой. Эдрик сделал два шага по направлению к ней. Думал, что не сможет сделать больше. — Как думаешь, он скоро вернется? Может, он и мальчишку увез с собою? — в нерешительности всадники застыли перед входом. — Да с чего бы ему тащить мальца, которого разыскивает все Королевство, с собой в город? — отмахнулся от чересчур осторожного товарища второй страж. — И вернется он не скоро — наши об этом позаботятся. Мы успеем, — мужчина оскалился в полуулыбке и ухватился за ручку двери. — Что-то я не уверен… А если об этом узнает командующий? Он ведь каторгой грозился, если кто-то без приказа подойдет к этому дому… — стражник чесал затылок, раздумывая над доводами сослуживца. — Так, — он грозно посмотрел на своего напарника, — тебе выпал такой шанс, а ты тут стоишь и мямлишь. Пошли, — он настойчиво потянул напарника за собой, открывая тяжелую дверь. Скрип несмазанных петель деревянной двери заставил Арона подпрыгнуть на месте и прикрыть ладошкой рот, дабы не озарить всю округу позорным испуганным вскриком. Мальчик боялся сделать и вздох. Он знал: если выдаст свое присутствие — ему настанет конец. Омега не мог позволить себе умереть, ведь он так молод! Его мечты, цели — все погибнет в один день? Арон укорил себя за нехорошие мысли, ведь именно от них у парня в горле стоял удушающий ком, не позволяющий сделать ни единого вздоха. Тем временем шаги становились громче. «Они найдут меня!» — судорожно повторяя про себя, Арон то и дело пятился в самую глубь комнатушки, медленно передвигая онемевшими ноги. Но вот неудача! Не могло ведь обойтись без этого. Негнущиеся ноги совершенно не слушались Арона, а потому, пятясь назад, мальчик задел пяткой полупустое ведро с водой, которое сам же и оставил перед тем, как уснуть на кровати. Ведро упало, а вместе с ним ухнуло и сердце омеги, обрушилось, словно снежные насыпи склонов. Вода просочилась сквозь половицы и уже образовала мокрое пятно на полу первого этажа. Эдрик, в свою очередь, от неожиданности совсем онемел, волосы его зашевелились, встали дыбом, а сам мальчик испуганно дернулся в сторону. Быть может, прячься он тихо в комнате, не издавая ни звука, стража, упустила его из виду. Но не теперь, когда омега определенно точно выдал свое присутствие. От бессилия Арон оперся на стену и по ней же сполз на пол. Ноги больше не держали его. Он знал, что стража слышала шум со второго этажа, ведь шаги устремились прямо сюда: они были взволнованными, оттого и быстрыми, твердыми. Арон обнял колени и приготовился к тому, что его немедленно обнаружат. Открылась дверь, и двое грузных мужчины посмотрели в темноту, в угол, где прятался, скорчившись от страха, паренек. Грубо хватая мальчика за руки и заламывая их за спину, под неугомонные крики самого бедоносца стража уволокла мальчика вниз. — Мордой в пол! — закричал один из стражников, обнажая меч. Арон, покорно опустился на колени, а затем и вовсе принял горизонтальное положение, стараясь держать руки на виду и не давать стражникам заманчивого повода отрубить ему голову в целях, так сказать, вынужденной самозащиты. Эдрик не сопротивлялся ни когда его, словно какой-то мешок с картошкой, вытолкнули с лестницы, ни когда тяжелая нога одного из блюстителей закона больно придавила его голову к полу. Последней надеждой на спасение оказался где-то блуждающий Кертис. И сейчас, не успей он вовремя, Арон будет лежать тепленьким трупом на чистых половицах. Тому, как удавалось дышать в подобный момент, Эдрик удивлялся сам. Невероятно жгучая боль пронзила его плечи и спину: боров, что ударил ногой промеж лопаток, не был сторонником мягких методов. Увидев, что мальчишка совершенно беззащитен, лицо стражника озарила улыбка. Да такая, что Арон предпочел уткнуться носом в пол, нежели смотреть в его глаза и гадать о всех тех ужасах, которые видел на его искореженном похотью лице. — Я же сказал: никчемыш не нужен ему. Вот и оставил его одного, в надежде, что сам убежит. Только вот… Мозгов не хватило, — сквозь грубый гогот проговорил первый стражник и уткнул лицо парнишки в половицы. — Ты натворил много бед, гаденыш. Расплачиваться будем? — стражник хорошенько тряхнул мальчишку. Арон бы вполне очевидно взвыл, но из последних сил держался, пытаясь сохранить в себе самообладания, несмотря на причиняемую боль. — Пора платить по счетам. А ну-ка… Подержи его, — приказал мужчина второму стражнику. Арон отчаянно задрожал, но стражник твердой рукой придавил его на месте; казалось, эта мука продолжалась целую вечность. Стоило заметить, что тот, второй, не причинял Эдрику особой боли, пока удерживал, да и вообще, казалось, не беспокоился о том, что мальчик может рыпнуться и убежать. Тем временем первый стражник скомандовал напарнику приподнять мальчишку, и когда тот его послушался, каждая клеточка Арона отозвалась болью. Теперь он стоял на коленях и, не поднимая головы, смотрел, как скатываются его слезы на половицы. Все, что мог позволить себе омега, — это обратиться в безмолвной молитве к Великому Демиургу, чтобы все это поскорее закончилось. Как оказалось потом, Арон зря не ценил тех моментов, когда его просто держали. От наносимых ударов по телу парню оставалось лишь скулить и висеть бездушной тушей на руках того, кто не позволял с грохотом рухнуть на пол. Разве что-то может быть хуже сейчас? Почему они просто не убили его? Вопросов много… ответов нет. Ожидая очередного подлого удара, мальчик замер. Вместо оного стражник приподнял светлую голову за трясущийся подбородок. Губы мужчины искривила безобразная улыбка, а в узких глазах сверкнул странный огонек. Неужели Эдрик в третий раз пожалеет, что посмел появиться на свет?.. Омега до последнего не понимал, почему мучители так долго держат его, почему пачкают руки в крови. Оба имели при себе мечи, которыми не составило бы труда зарезать слабого безоружного бедоносца. Мальчик судорожно размышлял над тем, какую цель преследуют эти двое, пока до него не дошла очень важная, оттого и очень страшная мысль, ускользнувшая из-за страха и бессилия: они не убьют его и не замучат до смерти в этом доме. Нет, у мужчин были совершенно иные намерения, ведь оба они были… альфами. Арон понял: сейчас будет крайне обидно… и унизительно. Стражник приблизился к нему, дергая завязки на льняных штанах и приспуская их. Эдрик попытался отстраниться как можно дальше, но тот второй, что ранее казался мальчику добрее, не позволил этому случиться. — Кажется, до тебя дошло, — расхохотался альфа и грубо схватил мальчишку за волосы. Тот, как ожидалось, взвизгнул, за что и получил незамедлительно пощечину и команду «А ну, тихо!». Войдя в раж, не помня себя то ли от накатившей похоти, то ли от бесчестия, мужчина провел большим пальцем по полуоткрытым губам мальчика. Арон, в свою очередь, несмотря на крайне невыгодное положения, не мог позволить потерять остатки гордости, поэтому что есть силы укусил альфу за палец и резко дернулся назад. Последний издал не то рык, не то хрип и со всей своей недюжей силы ударил мальчишку носком железных ботинок в живот. Эдрик тут же скорежился, весь сжался и, если бы не крепкие руки мужчины, державшие его, определенно точно повалился бы на пол. Из открытого рта его пытались вырваться звуки, но ни всхлипа, ни даже короткого вздоха не получалось, лишь боль да слюна, смешавшаяся с солеными каплями, стекающая на пол. — Тварь, — брезгливо произнес стражник и размял руку, — что вы за народ такой, не можете по-хорошему. Ничего… — вдруг смягчился он, вновь озаряясь улыбкой, — это ты поначалу такой, а потом сам просить будешь. Омегу встряхнули, заставляя выпрямить спину. Боль, охватившая глаза мальчика слепотой, не покидала его. Арон не видел ни того как альфа приспускает брэ³, ни того как охватывает ладонью вялый, поникший член и приставляет его к лицу. В сознание мальчика привел омерзительный тлеющий запах. Он распахнул глаза и что есть мочи дернулся назад, чуть не сбивая мужчину позади себя с ног. — Противиться будешь? — с ухмылкой произнес стражник. Арон молчал, даже слезы более не текли с его щек. Лишь злоба и ненависть затаилась в глазах мальчика. Вся эта ужасающая картина так и казалась ему недавним сном, Арон мог поклясться, что это происходит не с ним. С кем угодно, но только не с ним. — Бери, — зашипел стражник, раздраженный ожиданием и поднес к плотно сомкнутым губам головку. Арон вновь заплакал, слезы текли так сильно, что ворот его рубахи промок насквозь. — Не боишься, что откушу? — сквозь слезы пролепетал мальчик и даже для него самого голос показался таким убогим и несчастным, что угрожать подобным не имело смысла. — А ты попробуй, гаденыш, — тут мужчина схватил мальчика за волосы свободной рукой, — я быстро сверну тебе шею, чуть только зубки пустишь в ход. Омега и пикнуть не успел, как к его носу подвели хер и приказали отсасывать. Кем же он будет после этого? Юноша усиленно думал над тем, что же теперь делать, они все равно совершат то, что задумали, на Кертиса надежды нет. Бежать не удастся. Остается только… сделать это и молиться, что они не зайдут дальше. Убьют его, и, быть может, ему повезет: они сделают это быстро. Арон до последнего не мог разомкнуть губ, но крепкая рука с болью сжимающая волосы на его затылке принуждала скорее начать это грязное, отвратительно дело. Эта тварь успела возбудиться от мысли, что сейчас будет трахать мальчишку в рот. Помогая себе двумя пальцами, альфа с усилием вдвинул свой член внутрь. Немытый, омерзительно пахнущий член стражника заставил омегу выгнуться в спазмах неукротимой рвоты. От кисловато-горького вкуса и специфического запаха к горлу подступил ком, а в глазах помутнело. Мальчик слышал, как хрипел, бормотал что-то невообразимо похабное этот омерзительный человек. Последний меж тем с маху, со всей мочи двигал тазом вперед-назад, будто заколачивал сваю. От отвращения парень, недолго думая и понимая, что ему уже не жить, с силой сжал зубы. Стражник взвыл и тут же машинально огрел Эдрика по лицу. — Ты, сука, еще не понял? — зашипел его мучитель. — Сейчас я прорежу твои ровненькие зубки, чтобы не кусался. — Так, может… — второй стражник выразительно приподнял брови, довольно мерзко ухмыльнувшись. — Отличная идея, — улыбнулся первый, за волосы резко поднимая Арона на ноги. — Ты думал, что если попал к альфе, то он тебя всю жизнь защищать будет? Я не знаю, что это за хер и почему нам не дают его просто убить, но никто не говорил, что мы не можем вынудить его напасть на нас и прикончить во время драки. Кроме того, — он нагнул парня, утыкая жертву в бурную растительность на лобке, — никто не говорил, что мы не можем заставить тебя сдаться. Ноги омеги дрожали от страха и осознания беспомощности. Грубым рывком с него стянули плотные льняные штаны, и Арон зажмурился, понимая, что его девственность навсегда останется в этом доме, на этом полу, буквально-таки отобранная силой. Лунный свет, ворвавшийся в комнату со свистом ветра и скрипом несмазанных дверных петель, на мгновение отвлек стражников. Три слова, заставившие юношу плакать… от счастья: — Что. Здесь. Происходит?! — Кертис вошел в дом и, опустив на пол перепачканный глиной мешок, уставился на весьма занятную картину: заплаканный Арон, согнувшийся в три погибели посреди комнаты, и двое стражников, уже пристроившихся к нему сзади, возбужденные и нетерпеливые.
Примечания:
¹ Клозет — (я клозет его сраный вылизал) – уборная :3
² Барбакан — амбразура, бойница у главного входа.
³ Брэ — деталь мужского костюма, разновидность кальсон.
