Когда короли начинают войну...

Мой блудный пес, бесспорно, глуп. Но есть на свете, как оказалось — представляешь! — твари поглупее! Наш общий друг, наш давний добрый друг — совсем уж простодушен и доверчив, он подбирает раненых собак. И мысль моя, я думаю, проста. Гнойник полноте набухать все боле, до тех пор пока в одно прекрасно время… Не надорвется от борьбы.

      — Ну конечно! Тебе-то откуда знать, что такое семья?       После такого откровенного хамства, Кертис застыл, словно превратившись в ледышку. За одно мгновение на его лице сменилась целая буря эмоций: от глубочайшей растерянности до свирепого отчаяния и неподдельного гнева. Зрачки его сузились, скулы обозначились резче. В воздухе повисло почти осязаемое напряжение.       Сам того не осознавая, мужчина с жаром схватил мальчишку за запястье и сжал оное в своей большой тяжелой ладони. Он хотел бросить что-то колкое в ответ, заставить омегу сожалеть о сказанном. Но вместо этого лишь причмокнул губами, не в силах произносить слов, кроме тех, что опрометчиво унизили бы Эдрика. Как оскорбления, не выражающие ни сути, ни ясности ума, бесполезны в своей манере бить по самым очевидным местам обидчику, так и слова, не произнесенные альфой, растворились где-то в разодранной глотке.       — Заперся в своем доме, эгоист сраный! — продолжил орать Арон, выворачивая руки из крепкого захвата. — Думаешь только о себе! Если бы я тогда сам не забежал в твой дом… Да ты бы даже глазом не моргнул, когда стражники разделались со мной на твоей горячо обожаемой капусте! Посмотри на себя: бугай два метра ростом, а такие понятия как благородство, решительность и самоотверженность для тебя, должно быть, просто слова, не так ли?!       — А ну завали ебало, — прорычал альфа, обрывая мальчика. — Ты… Ты и всё твое неистребимое стремление к потреблядству. Помощь? Не смей об этом! Ты намеревался увидеть во мне благородство души? Благородство, которого нет в тебе? Решительность поступков, которой ты не обладаешь… Самоотверженность? О которой ты и понятия не имеешь. Ты обвиняешь меня в бездействии, но кто ты такой, чтобы ждать от меня участия?       — Я почти умоляю тебя о помощи… В одночасье всё… Нет, единственное, что является важным для меня, может быть уничтожено, а тебе просто плевать! Любой другой на твоем месте предпринял бы хоть что-то, хотя бы совет дал! А ты как баран уперся: «Мне все равно!» Посмотрите на меня: я бессердечная сволочь, мне плевать на всех и вся! Не тревожьте Мое Высочество, а все остальное хоть травой зарасти.       Вот поэтому у тебя и нет семьи! Потому что тебе плевать! Ты просто не знаешь, что это такое — бояться потерять всех, кто тебе дорог! Ты даже не представляешь, насколько это больно и страшно! Судя по тебе, ты только убивать и умеешь, а человеческие чувства тебе вообще неведомы! Я не удивлюсь, если ты и не любил никогда! Да и любить не можешь никого, кроме своего порея! — Арон потерял последние капли самообладания. Все невысказанные обиды и боль клокотали в его душе, заставляя вновь и вновь бросаться колкими фразами Кертису прямо в лицо. — Думаешь, мне сильно приятно твое общество? Мне просто больше некого попросить! Но тебе ни за что меня не понять, огородник хренов!       Кертис уставился немигающим взглядом на мальчика. Вообще-то мужчине всегда было что сказать. Почему же тогда он просто стоит и смотрит?       — Тебе плевать, что ты ставишь меня в безвыходное положение, — уже тише добавил мальчик, когда слезы обожгли его глаза, заставляя отвести взгляд в сторону. — Ты не понимаешь, — рассеяно пробормотал он, — не отдать меня в лапы стражникам, спасти меня тогда… Это как протянуть руку утопающему, позволить глотнуть воздуха. Ты дал мне столько ложных надежд, что невольно… Невольно я подумал, что пусть ты и ведешь себя как последняя сволочь, но ты не бросишь в беде человека, который нуждается в тебе. Как же я ошибался… — с грустью заключил он.       — Я ошибся, когда решил, что безумец, способный противостоять стражникам Короля, чтобы помочь какому-то без пяти минут покойнику, — благородный, добрейшей души человек, — Арон снова сорвался на крик, — Ты просто глупец Кертис. Никому не нужный, одинокий глупец… На радость раздутому эгоизму.       Мужчина молчал. Его лицо, холодное как никогда, не выражало никаких эмоций. Но главное — глаза… Заклиненные красными огнями, без всякого милосердия, зимние глаза. Внезапно Эдрик стал тонуть в черном, бездушном, не отражающем света взгляде мужчины. Дыхание мальчика сковывало что-то необъяснимое, и долго время он чувствовал себя так, словно тонул в море. Невольно прокручивая в голове фразы из своей гневной тирады, Эдрик начинал осознавать, что в каком-то диком порыве наговорил столько, что сам, очевидно, тоже не сможет помочь своей семье, безвременно почив в ближайшее мгновение.       — Собирайся, сука, — неожиданно процедил он сквозь зубы, его голос был холоден и пронизывал, как острый клинок кинжала. — Завтра днем мы уезжаем. И запомни: еще одна такая вспышка мышиного бешенства, и я, как ты и хотел, избавлю тебя от проблем. Раз и навсегда.

***

      — Не представляю, Аллоцес, как ты способен выживать все это время без семьи, — грустно заключил мужчина, опуская перед собой склянку с игристым напитком, — человеку нужен человек.       — Именно потому что я — не человек, — мне удается жить припеваючи, — весело заметил Аллоцес, — и да, я бы не назвал свою жизнь выживанием. И, в конце концов, ты здесь и ты говоришь со мной — я не одинок.       Мужчина усмехнулся. Его друг говорил неизменно удивительные вещи, с которыми даже он не мог не согласиться. И дело далеко не в фамильярностях, просто Аллоцес и правда… оказывался во многом прав.       — Знаешь, возможно, в чем-то я даже завидую тебе. Если бы мне и захотелось побыть в одиночестве — я бы ни за что не смог позволить себе такой роскоши… Даже на пару часов. — Лицо его снова осунулось, а брови свелись к переносице. Аллоцес мягко улыбнулся, он положил свою грузную руку на плечо друга и сочувствующе похлопал.       — В толпе людей, которые вечно ждут от меня каких-то слов, я порой не нахожу даже самого себя. Что уж говорить о том, что я должен вложить в их головы? Это определенно точно изматывает, день за днем…       Как-то раз, представь себе, я попытался остаться один, так сказать, собраться с мыслями. Я написал на бумаге пару простых слов с просьбой не беспокоить меня в течении всего оставшегося дня, и… Что ты думаешь? Через пару минут все кругом заверещало, задвигалось, не успел я даже спрятаться от глаз в темноте собственной постели…       — Друг мой, — оборвал мужчину Аллоцес, — я не пожелал бы даже самому ненавистному врагу твоих охот. Не вожделей того, о чем и понятия не имеешь. — Он достал еще одну бутыль, припрятанную как раз на дни столь редких визитов его необычного гостя. На дне пузатой круглой склянки что-то зашевелилось, и тогда Аллоцес мысленно выругался. — Неужели перебродило…       — О чем ты говоришь?       — Вино, говорю, похоже перебродило… Жаль добру пропадать, — с отчаянием сказал он, а затем будто бы приободрился: — А впрочем, пригодится.       — Да черт с твоим вином! Нет, вино прекрасное, но что ты говорил про мои желания?       — А вот не будешь чертыхаться — расскажу, — строго пожурил Аллоцес и усадил взбудораженного гостя обратно за стол. — О том и говорил, что если ты, друг мой, не перестанешь так грезить об одиночестве, то совсем скоро познаешь его сполна. Ты не смотри на меня такими глазами! Как бы ни храбрился я в своей манере жития-бытия, наступают тяжелые дни. И когда они наступят у тебя — быть беде…       — Если…       — Что, прости?       — Если наступят эти дни…

***

      Мальчишка нервно сглотнул. Он добился желаемого — Кертис согласился ему помочь. Но то, каким образом он вынудил альфу пойти на уступки… Омега понимал, что это было очень подло и жестоко с его стороны. Но что больше всего волновало юное сердце — то, какой неблагодарностью он может отплатить человеку, по сути, не сделавшему ничего дурного. Эдрик не знал, да и не мог знать, даже маленькую толику жизни этого мужчины. Ни его истории, ни его прошлого, ни даже частичку будущего — все казалось мальчику темным, незначительным и мимолетным, быть может, поэтому он и позволил себе подобную дерзость.       Но стоит задуматься… Как и любой другой, альфа наверняка имел семью, когда-нибудь, возможно, он любил точно так же, как и все остальные… Когда-нибудь… Могло быть все что угодно, и какими бы ни были превратности судьбы, Арон убедил себя лишь в одном: мужчина прожил несладкую жизнь, испытал немало страданий. Все в нем выдавало лихое прошлое, даже шрамы, что никак не выходили из головы мальчика. Он ведь ничего не знает об альфе… Наверное, у него были друзья.       «У него, друзья?» — Арон слабо верил в подобную перспективу. Ведь если Кертис всегда был таким грубым и эгоистичным, то ни один человек не смог бы долго вынести его общества. Но, пожалуй, стоило попросить у него прощения…       Тем временем предмет неумолимых размышлений Эдрика скрылся в своей комнате. Арон бесцеремонно последовал за ним, даже не догадываясь о том, чем могут обернуться для него самого все эти необдуманные опрометчивые поступки и слова. Мальчик понимал: по-хорошему, ему следовало бы убраться поскорее с глаз мужчины и больше никогда не напоминать о своем существовании. Но будто неведомая сила тянула его туда, вслед за альфой, заставляла преступить порог чужой комнаты и встать словно вкопанный где-то подле кровати.       Мужчина вел себя так, будто Арона и вовсе не существовало на свете. Ни его присутствие, ни нервное бормотание чего-то совершенно абсурдного более не волновали Кертиса. Альфа приблизился к тому самому платяному шкафу и замер. Арон мог видеть, как лицо мужчины сморщилось, будто от зубной боли, а после и вовсе побелело.       Что находилось в том самом загадочном платяном шкафу — мальчик не знал ни раньше, ни теперь, когда со скрипом дверцы отворились, открывая взору мужчины содержимое. Эдрик хотел было податься вперед, заглянуть в тайну столь скрытного человека, как Кертис, но что-то неведомое остановило мальчика, преградив ему путь тяжелой невидимой рукой.       Кертис копошился. Вскоре он выудил из дальних закромов свертки, размером, пожалуй, с собственную руку, и, не запирая дверцы, пошел прочь. Арон остался стоять, терзая себя сомнениями. С одной стороны, подсмотреть хоть глазком казалось ему не таким уж большим преступлением после всего того, что он уже успел натворить. С другой стороны… Всему был предел. Предел терпения Кертиса казался вполне осязаемым, а потому мальчишка решил не испытывать ни судьбу, ни нервы мужчины.       Ринувшись за альфой, аки собачонка, которая всегда следует за своим хозяином попятам, мальчик вновь попал туда, где все началось. Казалось, в этой комнате все еще резонировал его собственный голос, эхом звучали обрывки фраз, брошенные прямо в лицо Кертису, как какой-нибудь ошметок из плоти и крови его неудач и разочарований.       Как оказалось позже, сверток, принесенный Кертисом из закромов своего тайного, никем не постигнутого прошлого, не что иное, как карта. В тусклом свете масляной лампы мужчина принялся разглядывать петлистые, словно жилы старика, дороги и тропки Королевства. И хотя лицо мужчины не выражало практически ничего, всем своим нутром омега ощущал неподдельные злобу и напряжение. Глаза, полуприкрытые то ли от усталости, то ли от гнева, то ли от всего вместе, превратились в две огромные полярные льдины. От альфы веяло таким холодом, что даже Арон кожей ощущал это. Все его слова… Ах если бы он мог повернуть время вспять и не говорить всех тех ужасных слов.       Омега пытался мысленно оправдаться перед собой, что, мол, не мог он сдержаться, не получилось вовремя прикусить язык. Опять. Но сколько бы ни оправдывал себя юнец, какие бы ни готовил речи для оправдания — все это рассыпалось в прах, стоило ему встретиться взглядом с Кертисом. Попытавшись в очередной раз найти себе и своим поступкам разумные объяснения, омега пришел к выводу, что раз жизнь не научила его вовремя прикусывать язык, то определенно точно научила извиняться.       — Кертис, я… — Арон осторожно подошел к альфе.       — Где живут твои родители? — бесцеремонно оборвал его мужчина.       — Здесь. — Он ткнул пальцем в карту. — Я сказать хотел…       — Пошел на хер, — отвернулся альфа, доставая с полки чернильницу.       — Я, правда, не хотел… — вновь начал было оправдываться Арон и во второй раз оказался перебит грубым голосом Кертиса:       — Не хотел? И что теперь? Извиниться хочешь? — мужчина и сам не заметил, как вывалился из образа хладнокровного смертельно обиженного агнца, и голос оказался в разы громче, а мышцы шеи и рук напряглись, будто удерживая на себе нечто непосильно тяжелое. — Ты можешь засунуть все свои объяснения и увертки прямо себе в задницу, мальчишка. Не думай, что можно исправить ситуацию одним простым словом, смысл которого давно стерся из твоей маленькой тупой головушки. Я не хочу ни слышать твоих извинений, ни уж тем более прощать тебя, потому что твои слова, ровным счетом как и ты сам — ничто для меня. Я помогу тебе, но лишь с той целью, чтобы ткнуть твое бессовестное лицо в дерьмо, с которым ты, как известно нам обоим, не справишься. Так уж будь добр, пережуй собственное бессилие, а там хоть глотай, хоть сплевывай, но иди на хер отсюда, пока я не помог тебе еще и в этом.       Омега застыл, словно вкопанный. Грубые слова альфы не ранили мальчишку, но оставили отвратительнейшее послевкусие, раздирающее глотку. Все, что оставалось мальчишке, — это тихо ретироваться из комнаты и более не издавать ни звука, не напоминать о своем существовании вовсе.       Остаток ночи прошел в бесконечных истязаниях. Омега долго ворочался и не мог уснуть, размышляя над тем, как скорее добраться до родительской вотчины. Какие опасности будут ждать их на пути… и, самое главное, — успеют ли они. Мальчику казалось, что все происходящие с ним когда-то несчастья — ничто по сравнению с опасностью, угрожающей собственному роду. Неудержимое желание к самобичеванию содержало в себе не только новый виток пагубных, истязающих мыслей, но и переплетающиеся друг с другом в запутанный клубок раздумья о неминуемом конце.       Кроме того, почти лишившееся здравого рассудка сознание вновь и вновь возвращало мальчика к вопросу о том, почему альфа, гроза местных псов, смеет прилюдно называть Короля — принцем?       Арон знал, что многие обыватели Эггхельма недовольны властителем, а потому какие только бренные словечки не присваивал народ тайком ужасному тирану. Но, кроме того, прекрасно известные всем последствия неаккуратного слова заставляли содрогаться и прикусывать язык в надежде, что грязные мысли не вырвутся на волю каким-нибудь другим образом и хозяин оных не падет от руки палача. Омега, как и все остальные, понимал: непризнание господ — это добровольно выжженное на деревянном постаменте собственное имя. Король зарабатывал уважение разными способами, но все они, как один, были на удивление жестоки и губительны для непокорных.       Арон поймал себя на мысли, что никакие превратности судьбы не переломят его желания хотя бы на денек оказаться в шкуре этого неотесанного, закостенелого огородника.       «Да, он хам и эгоист, но то, что безумец раз за разом вытворяет с королевской псиной — мечты любого из ныне живущих».       Омега мог бесконечно долго гадать о том, почему все так легко сходило с рук этому привольному чудаку, но одно было известно наверняка: это лучшее из чувств, которое способен испытать человек. Ощущение силы без страха возмездия — это награда, познание самого сильного из наслаждений.       «Королевские псы — это негласное лицо закона. Король есть закон. Подвинуть псину, значит подвинуть Короля. И нет удовольствия сильнее, чем когда ты подвигаешь Бога и действуешь независимо от кого-либо. Нет угрызений совести, нет страха перед законом, есть только наслаждение, что силам твоим нет предела, тебе подвластно все… Но кто же дал ему такие безграничные права? Неужели сам Король?»       Кертис, несколько раз без страха порицавший власть Короля и его верных собак, обладал, должно быть, неведомой, данной свыше силой, раз земля, до сих пор носившая его тело, не забрала себе то, что принадлежало ей по праву. Альфа, как считал сам Арон, представлял из себя на удивление сильного и стойкого мужчину, но даже ему, такому непреклонному и своенравному, оказались бы не по плечу ни Его Величество, ни даже дюжина отборных наемных головорезов, чего уж говорить о целом легионе, готовом что день, что ночь — пуститься на защиту Короля?       Кроме всего прочего, небрежно брошенные альфой прямо в лицо закону негодные слова не могли не дойти до ушей самого правителя.       «Так почему же Кертис все еще жив и ходит по этой бренной земле?»       Мысли, как яд, отравляли сознание мальчишки, и сам Арон не заметил, как канул в небытие, отдавая свое тело и душу объятиям сновидения. Но даже сны его, неизменно преисполненные красками, привольные мечты, коими всегда грезил омега, теперь не казались отдушиной, в которой мог он забыть и себя, и невзгоды. Сон его, беспокойный и тревожный, ровно столько же сколько и воспаленный бедами мозг, не принес ни покоя, ни радости, а лишь перекосил напряженное лицо мальчика в гримасе страха, заставляя кожу его осыпаться десятками мелких морщинок.       Тем временем сидевший за столом Кертис всматривался в извилистые нити дорог и рек, в зеленые пятна лесов, черные квадраты пашни. Он прокладывал самый короткий, но отнюдь не самый легкий путь к намеченной цели. И хотя данное в сердцах обещание помочь уже преобразовалось в настоящую ношу, повисшую на его плечах, как самый тяжкий груз, назад пути не было. Кертис — человек слова. Может Арон того и не знал, но если альфа сковал себя обещаниями, то так тому и быть.       Не исключено, что Кертис пожалел о своем решении еще до того, как слова опрометью сорвались с его уст и сказанного было не вернуть, но все же причины, по которым мужчина решился пойти мальчику навстречу оказались неведомы даже ему самому. Неистовое желание показать Эдрику его ничтожность (особенно после всего сказано в отношении альфы), конечно, имело место быть. Но даже это неумолимое стремление не стало тем, что на самом деле подвигло Кертиса на столь отчаянные поступки. Что же именно, мужчина не знал. Да и знать не мог. В пылу страсти альфа неосмотрительно растерял последние остатки самообладания и действовал инстинктивно, как подсказывала ему старушка гордость, как вторил разум, затуманенный слепым гневом. Однако истину, по которой Кертис отважился помочь мальчику, еще предстоит узнать.       На деле же, невзирая на все здравые размышления о необходимости его затеи, оказалось, что меньше всего на свете альфе хотелось влезать в распри между господами и нерадивым омегой. Покинуть обитель, поменять закостенелые устои жизни и бежать… Бежать сломя голову на другой конец Королевства, чтобы спасти людей, которых он, Кертис, никогда не видел, которым ничем не обязан. Все это не могло не вызывать в мужчине противоречивых чувств, но в голове все еще стояла та изуверская фраза: «Ты понятия не имеешь, что такое семья», подстегивающая его гнев все сильнее, заставляющая совершать необдуманные поступки.       Лишь с рассветом он опустился на кровать, с головой укрываясь тяжелым одеялом. Мужчина заставил себя уснуть. Тревожный и недолгий сон не принес ему столь желанного спокойствия.

***

      — Кертис, просыпайся, уже утро… — безумно знакомый голос прорвался через пелену сна, как сквозь вату. Несмотря на все свои усилия, Альфа никак не мог сообразить, кому принадлежал хриплый баритон, — отбывшее в страну покоя сознание все никак не поддавалось мужчине, удерживаясь за остатки сна цепкими скрюченными пальцами.       — Кертис… — Просыпаться отчаянно не хотелось, но кто-то упорно тормошил его за плечо.       — Ну что?! — Мужчина с трудом разомкнул тяжелые веки, и солнце, резанувшее его глаза яркими лучами, заставило сморщиться, будто он проглотил гнилой лимон. Альфу тряхнуло — как неожиданной болью. От внезапной злости. Не на мальчишку злость, а на все вокруг. На бессмысленность. На себя — часть этой бессмысленности.       — Уже даже не полдень, нам нужно собираться… — меж тем говорил Эдрик, кисло улыбаясь и стреляя во все стороны глазами, тем самым избегая возможности встретиться с мужчиной взглядом. Тут Кертис испытал настолько острую жажду убийства, что поразился сам себе.       — У тебя что, вещей много? Боюсь, у меня не наберется столько вьючной скотины, чтобы увести все твое барахло, принцесса, — саркастично скривился мужчина.       — Но припасы… — попытался вразумить альфу Арон, однако вновь оказался не понят.       — Скажи, мы куда собираемся, на званый ужин?! — Он рывком поднялся с кровати и грубо оттолкнул омегу с дороги. — Или спасать твоих родителей?       — Спасать родителей… — протянул юноша, потирая плечо. Он хотел было сказать еще что-то, дабы воззвать альфу к рассудку, но остановился и густо покраснел, увидев то, в каком непотребном виде мужчина внезапно вырос перед ним.       Да, Кертис был абсолютно нагой. Виной всему его пагубная привычка спать в чем мать родила. Признаться, в одежде альфа попросту не мог уснуть, поэтому не утруждал себя оной даже тогда, когда в собственном доме появились нежданные гости.       Первым его, Кертиса, порывом было прикрыться чем-нибудь. Схватить, к примеру, подушку или натянуть тяжелое верблюжье одеяло на себя. Но потом он подумал — а зачем? Мужчина находился в своих покоях, на своей кровати и совершенно не ожидал того, что Арон додумается ворваться в комнату и потревожить его сон. Так почему он должен волноваться из-за собственной наготы и явного смятения мальчишки по этому поводу?       — А кого разыскивает всё Королвство? — меж тем как ни в чем не бывало, с чувством полнейшего комфорта в данной ситуации продолжал мужчина.       — Меня, — тихо ответил Арон, неотрывно наблюдая за альфой. Последний, в свою очередь, отнюдь не выглядел жутко смущенным, как омега, и будучи даже абсолютно голым вовсе не растерял крайней самоуверенности.       «Вот… с-сволочь. Даже глазом не моргнул, не то чтобы смутился… Походу, у него это врожденное и ничто не способно его смутить. Но я не такой! Расхаживать голым при малознакомых людях, это как минимум… неуважительно. Нет, чтобы одеться! Ему, должно быть, нравится ставить меня в неловкое положение», — за своими размышлениями Арон совсем растерял остатки бдительности и поймал себя на том, что хоть и не специально, но немигающий взгляд его, прикованный к оголенному торсу и бедрам Кертиса, уже поставил мальчишку в неловкое положение.       Эдрик вздрогнул. Несколько минут назад встреча с альфой была для Эдрика делом жизни и смерти, теперь же он не мог даже вспомнить, зачем нарушил чужой покой. Пораженный взгляд мальчика вернулся к лицу Кертиса. То, как надменно и презрительно альфа изогнул бровь, дало понять, что он не упустил из виду откровенные разглядывания. И хоть Арон не желал так открыто смотреть на мужчину, можно сказать, делал это по воле случае, поддавшись эмоциям и проклятущим обстоятельствам, объясняться казалось ему занятием крайне бессмысленным.       — Меня ищет, — повторил мальчишка, не зная, о чем все это время говорил Кертис, да и говорил ли, пока сам Арон не ушел с головой в размышления.       — Верно, — не своим голосом, будто пропев, ответил альфа, ни взглядом, ни выражением лица не выдав своего мнения насчет свершившегося неловкого конфуза. Однако спустя мгновения губы альфы изогнулись в усмешке, чем заставили мальчишку в очередной раз поежиться от смущения. Нет, Арон не ловил себя на неподобающих мыслях, и дело вовсе не в личной заинтересованности мальчика. Воспитание — вот что заставляло омегу смущаться при виде совершенно голого альфы, стоящего в опасной близости от него самого. Как-то… Не заведено в семье Эдрика вытворять подобное, сохраняя при этом полнейшее чувство невозмутимости.       — И насколько же нам усложнит жизнь табун лошадей с припасами? — Кертис изогнул бровь и, не дожидаясь ответа, соизволил наконец нацепить на себя рубаху, не желая более испытывать терпение мальчишки. — Вот и нехер лезть со своими бесполезными советами.       Прежде чем мужчина окончательно облачился в одежду, Арон успел окинуть его беглым взглядом. В который раз поджарое изуродованное тело Кертиса вгоняло мальчишку в ужас. Эдрик прикусил язык, словно наказывая себя за вчерашние слова.       «Ты только убивать и умеешь».       Кертис поймал на себе опустошенный взгляд карих глаз, понимая, какие мысли гуляют в голове мальчика. Он не выпускал из памяти сказанных омегой слов.       «Я не брал оружие в руки десять лет…» — вздохнул он, в который раз убеждаясь в склонности людей судить лишь по внешнему виду, а вовсе не по другим, как казалось мужчине, более значимым меркам.       — Берсерк, Сайбер, ко мне! — крикнул он, застегивая на себе кожаный жилет и выходя на поле. Двое коней, тех самых, которым подивился омега в день своего прибытия, резво подбежали к хозяину, принимаясь обнюхивать его карманы и руки в надежде на угощение или хотя бы ласку.       В который раз омега поразился увиденному: потрепывая лошадей по холке, возясь с ними, как с маленькими детьми, Кертис почти улыбался.       — Изабель, — позвал он, и тут же возле него появилась маленькая и проворная пони. Омега отметил, что с этим миниатюрным животным альфа обращался крайне аккуратно и нежно, почти по-отечески.       Кертис не хотел покидать собственного дома, не хотел оставлять за спиной устоявшуюся рутину жизни, но все это просто ничто по сравнению с разлукой. Да, пожалуй, тяжелее всего Кертису было оставлять своих лошадей — единственную настоящую отраду жизни. Как-никак, своей скотиной альфа гордился больше всего, хоть и понимал, что в извечном простое жизнь им не мила. Кони — существа с душой вольного ветра, полные жизни. Отберешь их свободу, и они начнут медленно, но верно впадать в печальную юдоль, увядать, как дикое растение, лишенное солнечного света.       — Ох, как же я не хочу вас отдавать… — хмурился альфа, растерянно поглаживая то одного коня, то другого. Как бы ни был сложен момент разлуки, мужчина понимал — выбор у него невелик. А потому, не решаясь более медлить, тем самым оттягивая неизбежное, мужчина вывел с собой всю свою скотину: Берсерка, Сайбера, Изабель и ту самую гнедую по имени Нокс.       С осторожностью Арон наблюдал, как альфа очищает опустевшие стойла.       «Не самое лучшее время ты выбрал для уборки», — злился омега, не понимая поведения Кертиса. Однако стоило старым заржавевшим ставням напольной крышки погреба заскрипеть и поддаться воле мужчины, как все тут же встало на свои места. Скрывшийся по пояс альфа оказался внизу быстрее, чем омега понял, что мужчина не так прост, как кажется на первый взгляд. Выудив из закромов два крепких, с виду новых, но очень пыльных седла, Кертис заставил Арона в очередной раз полностью изменить мнение о себе. И каким же надо быть дураком, подумал мальчик, чтобы решить, что этого огородника так легко облапошить, украв что-нибудь ценное. В самом деле, ценных вещей, червонцев или даже оружия Арон так и не встретил, ни когда убирал весь дом, ни когда от скуки разглядывал все вокруг себя.       «Страшно представить, что еще припрятано у этого «крестьянина», — подумалось мальчику, однако виду Арон не подал, а потому только спросил:       — Откуда, Кертис?       — Давно купил. — Он смахивал старой тряпкой накопившуюся пыль с кожи. — На черный день. И вот, мой самый черный день настал вчера.       Дальнейшие сборы не заняли много времени. Арон не успевал следить за тем, как и что именно оказывается в седельных сумках. Но кое-что мальчику все-таки удалось подсмотреть. Хотя, признаться, бурая медвежья шкура, аккурат сложенная пополам и перекинутая через круп лошади — достаточно громоздкий предмет, не заметить который мог разве что слепой. Помимо оной Арон увидел те самые карты из платяного шкафа, кожаные свертки с торчащими из них рукоятками, несколько фляг из кожи, у горлышка которых болталась деревянная пробка на шнурке. Довершением стал длинный сверток, который Кертис достал из того самого шкафа и поспешно, будто нервничая, скрыл из виду.       Омега понял: это оружие, — не что иное, как меч, но, дабы не накалять обстановку, уточнять не стал.       — Надень. — Альфа кинул ему в руки дорожную накидку с капюшоном и запрыгнул на мышастого Берсерка. — Учти одно. — Он взял под уздцы гнедую с привязанной к ней пони. — Сайбер безумно не любит, когда на нем распускают сопли, теряя контроль. Как только проявишь слабину или неуважение к коню — окажешься в ближайшем терновнике. Поверь, он мастер, — усмехнулся мужчина и в закатных серых сумерках углубился в лес. — Едем в город.       Сам Арон долго не решался оседлать Сайбера. Слова Кертиса никак не ободряли его, скорее наоборот, пугали, заставляя колебаться в смятении. И не зря… Отчаявшись окончательно, под недовольные взгляды, которые то и дело бросал в сторону мальчика альфа, не забывая при этом как-нибудь ущемить омегу словом, Арон попытался вскарабкаться на лошадь. Пришедшее в негодование животное, наконец сжалилось и в некоем благородном порыве позволило мальчику взобраться себе на круп.       — Но нам же в другую сторону… — неожиданно подал голос омега, заметив, что Кертис направился не туда, куда следовало.       — Мне нужно кое-что сделать, — огрызнулся альфа и прибавил темп.

***

      Любой вошедший в это величественное сооружение, непременно сказал бы: «Его стены давят на меня. Я ощущаю себя карликом!»       Дворцовая стража шествовала в огромную залу, отделанную черным и белым мрамором, с гладкими каменными колоннами, такими мощными и величественными, что казалось, каждую из них не обхватишь и всемером. Ордера, украшенные витыми гранитными валютами, поддерживались длинным рядом антаблементов и капителей. А стены, обрамленные тяжким полотном тучных гобелен, изображали сцены бравых сражений и главных их героев. Каждое из полотен мерцало, переливаясь красками полыхающих огней. То факелы, окропленные ярким пламенем, озарили округу.       Придворные псы ввели в зал гонца, побледневшего при виде человека, которого боялись сильнее самого Самаэля. Коренник стражи¹ втолкнул дрожащего гонца внутрь. Тот неуклюже подскочил, завалился на бок и распростерся перед тронным постаментом.       Склонившись в три погибели, с превеликой осторожностью, гонец удостоился чести поцеловать изящные ножки живого божества.       — Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом касаться Его Величества?! — визгливым и одновременно хриплым голосом вскричал коренник. В следующее мгновенье гонец принял от королевского пса многохвостую плеть, опалившую кожу даже сквозь одежду. Несчастный взвыл.       — Перестань таращить вежды и закрой рот, — приказал Король, переваливаясь на троне то на один бок, то на другой, будто не находя себе удобного места, — твой скулеж раздражает даже мою зверушку.       Мелькнул черный силуэт — у подножья трона лениво переваливался, словно шарабан, огромный мохнатый барибал. Животное обратило внимание на пристальный взгляд гонца и тяжело вздохнуло, выпуская из ноздрей горячие клубы воздуха. Пасть его раздвинулась будто бы во все стороны, оголяя ряд острых клыков-штырей. Зверь поднялся на задние лапы, гремя потянувшейся к его загривку цепью.       — Мой Король… — попробовал было начать гонец, но в ответ ему рявкнул гигант. Да с такой силой, что бедный мужчина даже присел, будто от звукового удара, и будь он собакой, а не человеком — непременно бы поджал хвост да уши. Не удивительно… Зычностью и густотой это смахивало на львиный рык, а дрожащие твари, как известно, чтят громогласных.       — Это довольно смирная мантихора², так что твоя драгоценная туша, скорее всего, останется при тебе, — заявил Король, но потом поспешил добавить, с радостью замечая, как меняется в лице гонец: — Но коли не объяснишься ты в следующее же мгновенье о своем невежественном визите — мой быстро растолкует, кто тут царь зверей.       — Ваш оруженосец, Господин… — поспешно выпалил мужчина, — он найден за границей Эггхэльма!       — Вот как, — непринужденно протянул Король, проводя влажной ладонью по гладкой коже лица. — Вестимо, это известие Королевской важности! Смолвишь еще чего допрежь того, как сгинуть в пасти барибала? — угрожающим тоном воскликнул Король. Голос его жесткий, но неизмрезкий³ повис в темноте, тишине, прохладе.       — Сегодня командир дозорного отряда велел мне сообщить вам, что две кавалькады наемников⁴ были разбиты и доведены до состояния граничащего между жизнью и смертью, мой Король, — неуверенно пробормотал гонец, опасаясь непредсказуемой реакции Его величества.       — Моим оруженосцем?! — воскликнул Король и подпрыгнул на месте, словно ужаленный. — Брешешь, о`блуд ⁵! Говори правду, а не то казню на месте! — не на шутку взъярился самодержец.       — Так ведь не один он был, оруженосец ваш! — взвыл гонец, не отрывая мокрых глаз от гневного лица.       — Опять смеешь ты лгать Королю?! Да кто же этой собаке в здравом уме помочь отважиться? Где он мог найти такого всемогущего дурака? — шипел он, активно взмахивая руками каждый раз, когда новое слово едкой волной срывалось с уст. — Отправлю на виселицу, если сейчас же не скажешь правду!       И хотя никого уже не удивляли полоумные и совершенно безрассудные умозаключения, рождавшиеся в голове мнительного сверх меры Короля Иоанна, страх, кой порождает единожды сумасброд — остается даже после его, сумасбродова, исчезновения.       Иоанн, живший в большом дворце, носивший большие, не по его телу кованные доспехи, любил все значительное, должно быть, соразмерное самомнению. Но столь большой, а вернее было бы сказать, величественный омега Иоанн обладал коротким умом, и мысли у него тоже были маленькие и короткие. А потому наибольшее наслаждение Его Величество произрастало, как из корня, всякое ненормальное, совершенно очевидное и отчаянное уклонение от правды. Властолюбие его проистекло из мелкого тщеславия, им питалось и им же поддерживалось, внося ядовитую горечь немилосердности и даже нередко жестокого отношения к низшим. В низших же, наоборот, поселяющее ропот, произрастающее в лесть, лицемерие и раболепство. Все это — неизменный круговорот в жизни Короля Иоанна. А потому…       — Не отправите! — робко произнес гонец, — Потому что Вы… Справедливый и добрый. И не тиран… И не самодур… Не отправите в ссылку ничтожного, потому как ваше благородие не иначе как самого Демиурга… И…       — Энто и так само собой разумеется, — хохотнул самодержец. — Так что там у тебя, гонец? — смягчился Иоанн, окинув стушевавшегося мужчину благосклонным, хоть и несколько презрительным взглядом, желая стряхнуть его с себя, как надоевшую вошь.       — Командир велел передать вам свои глубочайшие извинения. Без вашего приказу, говорит, действовать не смеет, — воодушевленно начал свое повествование гонец, — оруженосец заручился поддержкой какого-то бедняка-крестьянишки, а тот его как цепной пес охраняет, чуть что — сразу в драку!       — Пес, говоришь, — задумался правитель. — А имя у этого пса имеется?       — Неизвестно, мой господин, — раздосадовано промолвил гонец и пожал плечами. — Понятно лишь одно: живет этот крестьянин за пределами Королевства, на целине. Просто так его не найдешь — кругом одна земля да пустырь. Больно странный он… — добавил от себя гонец, прокручивая в голове все донесшиеся до ушей рассказы про оруженосца и спасителя.       — Вот как… — Король задумчиво посмотрел перед собой, а затем приказал удалиться из тронного зала всех, кроме гонца.

***

      Сегодня был один из тех самых дней, кои являлись для него особенными. Тронный зал казался как никогда мрачен, а темные своды, отражавшие меж резных нервюр звуки шагов, произрастали по всему залу, распускаясь словно пальмы.       Стук холеного каблука, сопровождавшийся шелестом кипенно-белой с кроваво-красным подбоем мантии и перебежкой слуг. Иоанн невозмутимо шествовал вдоль великолепия замка, названного в его честь.       Именно в этот день самодержец располагал на удивление благоприятным бодрым духом. Высокомерная и чересчур возбужденная гримаса перекосила его красивое лицо. Иоанн более не мог сдерживать нахлынувшие эмоции. В его груди смешались противоречащие друг другу чувства: первобытный чувственный восторг, страшное, почти болезненное нетерпение, даже злорадная ухмылка, прочно искривившая его губы, разрывалась от нахлынувших эмоций.       Иоанн был столь же жесток, сколь и боязлив, столь честолюбив, сколь и коварен. Сила и молодость исходили от него десятками тысяч лучей, вонзающихся во все, что попадется им на пути.       Он был худ и невысок ростом. Его походка казалась тяжелой и осторожной, но ни фигура, ни лицо его не носили отпечатка тяжелой судьбы и лишений. Однако сидел ли он, стоял, лежал — стан его, неизменно преисполненный нервическим напряжением, был прям и несгибаемым. И хотя силуэт, натянутый словно тетива, создавал впечатление выточенной из камня статуи, в теле Иоанна не было ни малейшего признака какого-либо уродства.       Его гладко выбритое лицо чем-то напоминало женское, а нежная, аристократически бледная кожа дополняла образ всесильного и несокрушимого правителя. Белокурые волосы, длинные и зачесанные назад, были прямыми и густыми от природы. У него был высокий лоб, острый нос и заостренные черты лица. Лица, лишенного малейшего намека на морщины — так казалось вначале; однако стоит присмотреться к Иоаннову лицу — непременно проскользнут мельчайшие, еле заметные морщинки, пересекающие одна другую и, вероятно, проявляющиеся четче в минуты гнева или душевного помутнения. Все в этом человеке являлось необычным и оттого неповторимым, но первое, что запоминалось каждому встретившему Иоанна лицом к лицу — глаза. Глаза, которые преследуют и даже спустя долгое время никак не забываются. Не потому что они особенно красивы, и не потому что они большие, смотрящие прямо в душу, прекрасные голубые небесных сводов глаза. Нет. Все потому что обладатель этих волшебных глаз пронизывал насквозь, заставляя любого содрогнуться под их пристальным взором. То признак злого нрава или глубочайшего душевного расстройства — не ясно. Но одно известно наверняка: глаза, как отражение души самодержца, сияли подобно блеску гладкой стали, завораживающей, но холодной. Опасной, оставляющей после себя неприятное ощущение тревоги, страха и непонятной вины. И все в этих глазах могло быть тревожным, если бы не было столь равнодушно покойным.       Правитель Иоанн взошел на трон Эггхельма около десяти лет назад, в весьма неоднозначном для престола возрасте, на тот момент ему едва исполнилось двадцать пять лет. До этого знаменательного события он был всего лишь сыном одного из многочисленных братьев прежнего самодержца — Святозара, и его перспективы когда-либо сменить своего дряхлого старика были более, чем туманны. Иоанн, будучи младшим сыном в семье, не пользовался даже прерогативой присутствовать на созыве ближайших лиц свиты Святозара.       Однако судьба распорядилась несколько иначе, чем того ожидали. После смерти старого правителя словно злой рок преследовавший всех ближайших и дальних родственников Иоанна подкосил целый королевский клан. Одни умерли от тяжелейших болезней, другие от непонятных несчастных случаев, и, таким образом, власть перешла в руки своенравного Иоанна, пятого сына. Пожилая Королева, не вынесшая смерти мужа, а затем и четверых ее отпрысков, не видя более жизни ни во власти, ни в нелюбимом сыне, отошла в мир иной. Она умерла от горя.       Иоанн взошел на престол в день смерти матери. Мало кто знал о том, что, несмотря на все потери, Королевская семья оставалась преисполненной еще одним человеком. И хотя существование оного взвелось под тайну семью замками, слухи о существовании кого-то родственного Иоанну быстро расползлись по Эггхельму.       Приглушенные полутени сквозили в большой зале своего дворца, понеже Король Иоанн в томительном ожидании приказал притушить свечи в двух мощных паникадилах, укрепленных в своде. Теперь же просторное помещение освещалось пятью серебряными канделябрами — по три свечи в каждом. Томимый ожиданием Иоанн то и дело тревожно зарился на дверь и немедля тем беспокойством вызывал у своих служанок нервный испуг.       Неожиданно в коридоре послышался гулкий говор, топот, а затем все так же внезапно двухстворчатые стальные двери лениво раздвинулись. В залу вступила стража, а перед ними миниатюрная инфанта⁶ в сопровождении трех прислужников.       — К чему же спешка? — промолвила девочка, оглядывая Короля выразительным взглядом зеленых глаз.       Это было хрупкое, нежное создание с вьющимися длинными локонами льняного цвета, разделенными на макушке на две спускающиеся книзу волной густые пряди. Изумрудные глаза, такие же грустные и холодные, как и все ее лицо, сейчас были полуприкрыты длинными черными ресницами. Губы ее имели удивительно сочный малиновый цвет, идеально дополняющие бледность мягкой кожи лица. Формы девушки еще боролись в ней с формами девочки, но уже, в целом, ощущалась очевидная победа.       Инфанта оказалась облачена в пышное ярко-красное платье, стройные, как иглы, ножки в тоненьких чулках сидели в крошечных туфлях на низком каблучке.       — О, милейшая моя Александра! Спешу сообщить тебе приятнейшую новость! — радостно провозгласил Король. Детское личико скривилось, а сама инфанта вмиг развернулась, желая почему-то уйти прочь. Тогда Иоанн схватил ее за руку и с жаром заговорил. Взбудораженный, он подробно рассказывал ей о всех деталях приключившегося с ним события и весьма радостно подмечал ее, Александры, особенную роль во всей этой истории. Глаза его заблестели, и когда вдруг Александра решила вырваться и попытаться уйти во второй раз, он тотчас бесцеремонно схватил ее вновь.       — Неужели тебе неинтересно, душенька моя? — с наигранной печалью удивился Иоанн. Он потянул инфанту на себя и заключил в пылкие объятия. В следующее мгновение Королевская чета закружилась в танце, а сама Александра, кажется, еле сдерживала напор своего брата.        — Ведь я стараюсь все благо нашему веселью и…       Александра быстро прервала самодержца:       — Да полно же Вам, братец! Все это игры! — возмущалась она. — Ужели вашему томлению предела нет и душу вашу вы бросаете в неумолимые раздумья о полоумной псине?!       — Ведь не об псине речь! — в ответ негодовал Король, — Мой блудный пес, бесспорно, глуп. Но есть на свете, как оказалось — представляешь! — твари поглупее, — воскликнул омега. — Наш общий друг, наш давний добрый друг — совсем уж простодушен и доверчив, он подбирает раненых собак. И мысль моя, я думаю, проста. Гнойник Эггхельма полноте набухать все боле, до тех пор пока в одно прекрасно время… Не надорвется от борьбы.       Гнойник нам нужно изничтожить.       — Значит ли это… — с восторгом в голосе прошептала юная инфанта.       — Все верно, милая моя, — пропел Король. Он рассмеялся, закружил ее в танце, наслаждаясь каждым прикосновением.       — Зачем же вызвали меня Вы, братец?! — строго спросила девочка, немедля останавливая детский восторг своего Короля. — Сослали б слуг, наемных, стражу. Да хоть головорезов! Нет! Лучше войско. Чтобы наверняка. — Инфанта с сожалением отстранилась от Иоанна, однако тот вновь притянул ее к себе всем телом.       — А вот зачем, юная принцесса. — В глазах мужчины сверкнули огоньки, а на губах поселилась лукавая ухмылка. — Наслышан я о твоих пристрастьях, так сказать, из первых уст. — Он схватил ее за шелк волос, чтобы немного отстранить голову и взглянуть в лицо. — И первый ход — за нами. Ход конем. Вот как мы поступим…

***

      — Кертис? — позвал мальчишка, глядя на то, как мужчина слез с лошади и, взяв под уздцы, повел в кузнечную лавку.       — Лошадей придется отдать, Арон. В мое отсутствие они умрут, без воды, корма и крова, — грустно вздохнул альфа и, похлопав по боку гнедую кобылу, добавил: — Здесь о них позаботятся.       Кертис привязал уздечки гнедой лошади Нокс и пони Изабеллы к коновязи и, отворив дверь кузницы, замер. Немного подумав, мужчина оперся всем своим телом на парапет, ограждавший конницу от прихожего двора.       — Хотя если ты хочешь путешествовать на пони, я могу забрать у тебя Сайбера. В конце концов, не мог я не заметить постоянные взгляды, которые ты кидаешь на Изабеллу, — задумчиво изрек он, а пони, услыхав свою кличку, мотнула головой вбок и с шумом задышала, раздвигая широкие ноздри.       — Иди уже, — недовольно буркнул Арон, аккуратно слезая с лошади. В конце концов, на успех их поездки он не особо рассчитывал — Эдрик был лучником, а не наездником. Верховая езда давалась ему невероятно сложно, чего не скажешь о Кертисе. Наверняка этот степной житель вырос на коне. За все то время, что путники добирались до города, Сайбер, подминавший под себя все, что встречалось на пути, так и норовил помчаться стремительным галопом, мальчик, в свою очередь, чувствуя, что усидеть на спине дикого зверя не так-то просто, обхватил его бока ногами и согнулся, прижавшись лицом к шее скакуна, в надежде, что останется верхом на лошади до конца поездки. Однако, несмотря на все желания и мольбы, несколько раз Сайбер таки умудрялся скинуть нерасторопного омегу с себя. Арон это заслужил — он не умел обращаться с лошадьми должным образом. Его пускало из крайности в крайность. Либо он был слишком мягок с конем, либо слишком груб. Именно поэтому каждый раз, падая в нелепую позу и отбивая себе все мягкие места, парень корил себя за неумение.       Кертис грустно усмехнулся и вошел в кузницу. Из соседней комнаты слышались тяжелые удары молота. Кузнец работал с таким же усердием, как и в прошлый его визит, — это Кертис понял по груде металла, что устлала почти все вокруг. По привычке мужчина огляделся, а затем позволил себе ступить дальше. Чуть завидев уже знакомое лицо, кузнец оставил свои дела и поспешил к гостю. И хоть ремесленник не признавался в этом, но альфа вызывал у него особые чувства интереса и некоего доверия, а потому очередное появление мужчины не могло не обрадовать кузнеца.       — Снова с граблями? Прости, но сегодня я полон дел, отстаю от плана, — устало пожал он оголенными массивными плечами и живо протянул Кертису руку, — все кузнецы по всей провинции заняты королевской экипировкой. Никакого проку от этой армии нет, только расходный материал тратят. То потеряют, то выбросят, а ведь мы, мастера своего дела, потом и кровью своей создаем настоящие картины из металла, а что взамен? Взамен казни и живое глумление.       —Мозолей не сосчитать порой — одна на другой. А они все своими войнами заладили. Прямо передыху от них нет, завоеватели никчемные, — возмущался кузнец, активно дирижируя руками и повышая голос.       Кертис прервал гневную тираду кузнеца одним взмахом ладони. Наслышанный от народа о частых грабительских военных походах на земли соседних провинций, мужчина знал без чужой подсказки, что тешит нынешнего правителя: постоянные сражения, бесконечные войны и захваты. Реки крови и сотни изуродованных трупов.       Пришедши ко власти, Король увеличил свои владения в четыре с половиной раза. Но какой ценой: погибали люди, были неурожаи, голод и болезни. Воевали и женщины и мужчины, и альфы и омеги… Каждое пятнадцатилетие (возраст, когда забирали на службу) отмечалось воем и причитаниями родителей и всей деревни. Война не щадила никого, оставляя на полях и в садах самых слабых, самых старых — или наоборот, слишком молодых — тружеников. Провизии уже не хватало, а частые поборы «на нужды армии» изрядно подкосили население. Однако это не заботило Короля, и каждый житель города втайне мечтал о том, чтобы полный подлых крыс и предателей замок наконец всадил острый нож в спину цареубийце. Впрочем, скрытые желания каждого оставались при них же. Ни одна душа не смела заикнуться о мятеже. Те же, кто был посмелее да поглупее, понесли наказание — не снесли головы.       — Я по делу. Ты просил лошадь у меня, да отказал я тебе, как помнишь. Сейчас же я передумал и согласен отдать, но при условии, что вторую, ту, что пони, ты будешь холить и лелеять. Ухаживать, как за собственной. По возвращении я заберу пони; гнедая же — как будет твоя, так и останется, — заключил Кертис, наблюдая, с какой серьезностью кузнец внемлет его словам.       — Не смею перечить, но спросить спрошу: куда путь держишь? — настороженно начал кузнец.       — В другую провинцию, через королевскую границу. Не близкий путь, и коней ни взять, ни оставить не смею — подохнут родимые, — ответил Кертис и заглянул за плечо кузнеца. Вновь тот паренек: щупленький, смазливый омега — сын кузнеца. Стоит не шевелится, кажется, даже дышать не смеет, настолько боится мужчину — незваного гостя.       Вернулся Кертис к разговору да и протянул руку кузнецу, дабы скрепить их договор устный. Не смел мужчина медлить — живо он пожал руку альфе и кивнул понимающе — стало быть, дело сделано. Так и вышли они из старенькой хижины, лошадей на новое место загонять. Благо стойло у кузнеца оказалось просторное, чистое. Отвязал он гнедую Нокс и белоснежную Изабеллу да погнал их грубо, как-то по-отечески, в стойло. Кертис, под пристальным взглядом омеги здешнего, забрался на серого жеребца и махнул Арону.       — Уходим, — кратко сказал он и развернулся. Лишь потом донеслось до него, как кузнец спросил о том, когда альфа вернуться намеревается, на что он тихо, одному себе проговорил:       — Вернусь ли...

***

      Путь их был долог и тяжел, так уж получилось, что родители омеги — жители неблизкой от известной нам провинции деревеньки. Арон подсчитал: на конях было идти три дня туда, четыре — обратно. Почему обратно больше, чем туда, он обосновал так:       — Хочу повидать сестру. Родня, а не виделись уже года три. Она живет неподалеку от Ущелья Смерти. Ну, это там... где адский пролив, знаешь? Ну, кладбище там...       — Ты охуел, что ли?! — гаркнул Кертис, чуть ли слюной не брызгая. Они не пересекли границу, а его личный мучитель уже играет на нервах, как на струнах альта. За полчаса дороги мальчишка умудрился так вывести альфу своими глупыми выходками, что последний трижды мысленно развеял его пепел по ветру. И поверьте, это невозможная кара для такого человека, как Кертис, привыкшего к спокойствию и одиночеству.       Проходя через базар, ему пришлось слушать назойливое жужжание Арона, точнее длинный и нудный монолог, в котором повествовалась недолгая, но, как оказалось, весьма насыщенная жизнь омеги. И ладно бы только он, вспомнив всех своих дальних родственников — кузенов, сестричей, дщеричей — и даже внучатую прабабку со стороны дедины, Арон не забыл упомянуть о домашнем питомце, подаренном ему на пятое лето его жизни. Все это и многое другое было несомненно интересно для Кертиса. Нескончаемый поток слов оказался весьма полезной информацией — мужчина счел ее настолько необходимой, что отправил лошадь спутника скакать вперед одним хлестким ударом по крупу.       К слову, все чаще Кертиса посещали грустные мысли по поводу своего глупого и явно необдуманного поступка — отправиться вместе с Ароном в веселенький поход, название которому — «спасение родителей самого никчемного придурка, вытоптавшего весь мой огород». Кертис был недоволен...       — ...Кертис! Ты меня слушаешь вообще, нет?! — возмутился юноша, уже в который раз излагавший какую-то очередную порцию занимательных историй.       — Конечно, слушаю, — честно соврал альфа и, легонько постучав коню по бокам, прибавил ход.       — Ну и вот... как я уже говорил, ехать нам три дня. Три дня — это по-божески. Вспоминая о том, что кони не железные, а из плоти и крови. Да и мы... тоже не в состоянии без передышки, еды и воды — ехать три дня, могу сказать... Там мы будем на четвертый, если повезет. Первые сутки — мы пересекаем границу и достигаем ближайшего села; там у нас ночлег, я знаю отличную таверну. Затем мы покидаем провинцию и едем коротким путем. Но нужно хорошо подготовить лошадей, ибо путь через горы. Там холодно и… холодно…       — А еще, наверное, безумно холодно? — съязвил Кертис.       — В точку, — не заметил насмешки Арон и продолжил: — Если сможем пересечь горы за шесть часов, то приедем точно в назначенный день. Дальше идет еще три поселения, поле — и мы приехали, — Арон гордо улыбнулся.       — Как так получилось, что между тобой и родителями столь большое расстояние? — искренне поинтересовался Кертис, прикидывая что-то в уме. Арон, обогнавший альфу, повернул голову и оглядел товарища, затем ответил:       — Мои родители бедны, а я не был… запланированным ребенком. Поэтому прокормить меня оказалось для них непосильным трудом. И чтобы не дать мне умереть с голоду или от болезни, они решили отдать меня на воспитанье. Платить за учебу было нечем, да и не давались мне ни науки, ни богословское ремесло, ни что бы то ни было другое. Но было то, что отец сразу признал во мне. Отличаясь особой меткостью, я вырос лучником — хоть куда.       Не сказал бы, что родители были рады моему уходу, тем не менее я не голодал, да и им помогал по возможностям. Я выжил, в конце концов… Однако с того дня, как отряд записал меня в ряды новобранцев, увидеть маму мне довелось лишь спустя десять лет. Многое с тех пор изменилось...       — Ну и как же тебе удалось попасть к принцу? — нетерпеливо перебил мужчина.       — Когда приезжал королевский отряд набирать новобранцев, родители выставили меня в первые ряды. Заметившие меня рекруты и забрали в младший добровольческий кордон, где я обучился всему у знатных мастеров своего дела. Отличился я в первую очередь тем, что попадал точно в цель с расстояния в триста метров. После долго пребывания в стенах школы, правда, я умудрился наскучить местному господству. Мне тогда было лет одиннадцать-двенадцать — не помню. Но что я не забуду даже на закате жизни — лицо своего учителя. Человека, что без капли сострадания разменял меня, как какую-нибудь пешку на шахматной доске.       Арон отвернулся, утихомиривая внезапно обуявший сознание гнев. Свершившегося уже не изменишь, и злоба ни на старика, ни даже на самого себя ничем не поможет.       — Впрочем… Столько времени прошло. Возможно, я должен сказать ему спасибо, ведь если бы он не повелся на поводу своих вредных привычек и не проиграл меня тому мерзкому вельможе, я так и не выбрался бы в Королевский двор. Все они — высшие сословия — обычные дураки, надо заметить. Вельможа, выигравши одаренного ребенка, — нескромно произнес Арон, — вздумал подлизаться к правителю и подарил меня на одном из королевских пиров. Так я попал к Королю и стал его оруженосцем. Надеюсь, я ответил на твой вопрос, — дружелюбно произнес омега и снова взглянул на Кертиса.       — Как, говоришь, звали твоего хозяина? — быстро и требовательно спросил альфа, чем вызвал неподдельное негодование со стороны мальчишки.       — Он не был мне… хозяином! — взорвался омега. Само слово, заведомо преклоняющее его, Арона, голову перед кем бы то ни было, вгоняло мальчика в состояние крайнего отвращения. Впрочем, ничего иного Эдрик не смел испытывать, находясь рядом с собственным учителем.       — А кем же он был тебе, малец? Судя по рассказу, учитель владел твоим телом, распоряжался судьбой, даже продал, наскучавшись твоей персоной. Не хозяин? — Кертис ядовито усмехнулся, чем вызвал мальчика на еще больший гнев.       — У меня нет хозяев, — твердо произнес омега, — он был мне учителем, тираном, захватчиком, но только не хозяином. То, что я попал в его лапы не делает меня безвольным рабом, Кертис, — имя альфы мальчик произнес особенно гневно. И хотя мужчина не мог не заметить, как щепетильно омега относится к теме своего девства, продолжать, однако, не решился, а потому безмолвие повисло тяжким грузом между путниками.       — Агнар, — внезапно произнес Эдрик, нарушая тишину своим теперь уже спокойным и невозмутимым голосом.       — Что ты сказал? — встрепенулся альфа, машинально дергаясь всем телом в сторону мальчишки.       — Я сказал, что его имя, которое ты так хотел узнать — Агнар, — четко пояснил мальчик, а затем добавил: — Агнар Лука.       Кертис недоверчиво покосился на мальчишку. Арон не понимал подобной реакции, но судя по беспокойному лицу мужчины, рой мыслей, что клубился в его голове не сулил ничего хорошего.       — Вот значит как, — с грустью произнес альфа, — до этого я еще мог поверить в то, что он не являлся твоим хозяином, но теперь…       — О чем ты говоришь?! — воскликнул Эдрик.       — Будто ты не знаешь, — в глазах мужчины промелькнуло презрение.       — Но я действительно не знаю, — не выдержал Арон. Если бы он мог, то непременно преградил мужчине путь и заставил объясниться. Однако дергать Сайбера лишний раз, пусть и в гневе — не хотелось. Жеребец только-только успокоил свой нрав в отношении Эдрика.       — Правда? Не знаешь, что Агнар Лука вытворял с такими смазливыми мальчиками, как ты?       Арон вытаращил свои широко распахнутые глаза на альфу и крепко поджал губы. Огромных усилий ему стоило удержаться и не кинуться на Кертиса с кулаками.       — Я не был в числе его… фаворитов, — сквозь зубы прошипел мальчишка, крепко сжав поводья в кулачках.       Кертис изогнул бровь. Невольно окинув омегу оценивающим взглядом, мужчина решил более не вызывать приступов столь частого мышиного бешенства, а потому просто замолчал.       — Стало быть, ты знал Агнара? — не унимался мальчик.       — Возможно, — неоднозначно ответил Кертис.       — Но откуда…       — Скажем так, нас познакомили его иноземные друзья.       — Что значит… иноземные? — непонимающе переспросил Эдрик. Теперь, когда он вывел Кертиса на чистую воду, все окончательно смешалось в его голове и приобрело какие-то совсем непонятные, неведомые очертания реальности.       — Так, стоп… — вдруг остановил мужчина, — ты хоть знаешь, где находился все-то время, пока был на его попечении?       — Конечно! — оскорбился Арон. — Крепость Грагон!       — Которая находится в…       — В… — запнулся мальчик, а затем тихо, неуверенно добавил: — Эггхельме?       — Ну конечно! — воскликнул альфа. — Если Грагон в Эггхельме, то я его правитель, — с усмешкой произнес мужчина.       — Не может быть! — по-детски восторженно произнес мальчик. — Но если не в Королевстве, то… Где же расположен Грагон?       — Ты что, совсем ничего не знаешь? — недоверчиво спросил мужчина. То, что Арон не обладал особой смекалкой и умом, было ясно еще с самого начала, но не знать столь очевидных вещей — это уже слишком. — Грагон — сердце иноземного Королевства. Агнар Лука, в свою очередь, правая рука правителя Святозара…       — Подожди-ка… Однодневного регента Короля?       — Ты что, совсем дурак?! — ужаснулся Кертис.       — С чего бы это?!       — Да потому что только дурак назовет Святозара регентом. Он был и оставался единоличным правителем собственной Империи, а затем и Королевства Эггхельм.       — Но как же… Король? — непонимающе спросил мальчик.       — Ца-ре-у-бий-ца? — отчеканил альфа, одаривая мальчишку выразительным взглядом.       — Не может быть… То есть Святозар, это…       — Завоеватель, преданный собственным сыном, — закончил за него Кертис.       — Так а при чем тут Агнар, в таком случае?! — не унимался мальчишка.       — А с чьей, по-твоему, помощью принц провернул свои грязные делишки? — усмехнулся альфа, наблюдая за тем, как с каждым сказанным им словом мальчишка меняется в лице. Весьма забавным занятием оказалось для Кертиса открывать глаза совсем несмышленому ребенку на этот жестокий мир, который окружал его всю сознательную жизнь.       — Да, — протянул мужчина. — Его милость Агнар Лука, — со злостью выплюнул он, — ныне покойный. Воинственный был владетель. Ну да на виселице вся его воинственность как-то поисчерпалась.       — Как?! — неверующе воскликнул он. Казалось, ничего более не сможет удивить мальчишку, но Кертис безжалостно бил его по лицу все новыми, оттого и ужасающими фактами.       — Ты не знал?       — Не мог знать… — правдиво заметил мальчик.       — Агнар — это мощная держава. А наш принц — это ревностный до власти тиран. После того, как цареубийца сверг с престола новоиспеченного царька, Агнар напомнил, что долг платежом красен, и сильно поплатился за эти слова, — объяснил мужчина, но, заметив негодование на лице мальчишки, решил спросить:       — Не понимаешь? С чего бы и без того богатому Луке было помогать свергнуть руку кормящую? Известно, что если собака кусает хозяина, то ей отрубают голову. Агнар шел на риск и прекрасно осознавал это, стало быть, только нечто весомое и привлекательное могло вынудить старика пойти на эту авантюру. Этим котом в мешке было прежнее Царство, и принц не был бы собой, если бы не прибрал к рукам все, что облюбовал душой и сердцем. Так и убрали старика, уличив в измене. А ты думал, земли Королевства в четыре раза увеличенные, добрым словом в состав Эггхельма входили? Каким бы ни был принц, а все его раздутое самомнение гораздо до завоеваний мелких незащищенных земель, и только. Свергнутый Лука был весьма полезен в том, что поставлял отменные души, способные на самые невообразимые для твоего маленького мозга убийства. Теперь же, когда Луки не стало, исчезли и бравые воины.       — Получается, что Эггхельм — это…       — Да. Ты верно сказал с самого начала. Грагон — это крепость, находящаяся во владении Эггхельма. Но так было не всегда, а стало лишь со слиянием двух Империй, — заключил наконец мужчина.       — А я всегда думал, что Король расширил наши земли, — отчаянно прошептал мальчик, чем вызвал громкий смешок Кертиса.       — Святозар, — выплюнул он, — тот, кто расширил земли. А твой недоделанный Королишка просто гнойная язва на теле Королевства.       — Получается, что ты так ненавидишь принца, — тут Эдрик сам не заметил, как уподобился альфе, назвав своего Короля принцем, — потому что тот цареубийца?       — Нет, — твердо отрезал Кертис, — Святозара я ненавижу сильнее, чем кого-либо.       — Отчего же?! — изумился мальчик, подпрыгивая в седле от неожиданных колких слов.       — А вот это — не твоего ума дела, — грубо отрезал он и, пришпорив коня по бочине, погнал вперед. Все, что оставалось Арону, — поспевать за ним и надеяться, что когда-нибудь Кертис расскажет ему и об этом. А пока, и правда, достаточно потрясений на сегодня.       Так и промчались они весь день, не сделав по большому счету ни одной остановки. Солнце уходило в закат, на небе кучковались мелкие полупрозрачные облака. Холодало.       Несмотря на то, что лошади долгое время простаивали в стойлах, им удалось отличиться завидной выносливостью. Чего не скажешь про Арона. Под конец пути омега весь изнылся и изъерзался, чем выводил не только утомившегося Сайбера, но и Кертиса. У последнего и вовсе глаз дергался — так достал его маленький омега.       — Кертис, смотри! — воскликнул встрепенувшийся Арон и указал куда-то вдаль. — Это как раз то село, о котором я говорил тебе, давай же быстрее.       Омега погнал лошадь вперед, та беспрекословно выполняла его команды — видимо, ей самой хотелось как можно быстрее избавиться от надоедливого наездника. Кертис не отставал.       Граница села встретила путешественников гулким шумом и песнями. Пивная, что умостилась прямо в центре города, кипела жизнью. Был слышен громкий говор мужиков и смех девиц. Путники крепко привязали лошадей к коновязи, а сами двинулись внутрь. Стоило лишь открыть скрипучую дверь, как их оглушили громкие нетрезвые голоса. Кертис прошествовал в самый дальний угол, Арон последовал за ним. Молнией к альфе подскочила пышногрудая красавица. Она тряхнула головой, и толстая длинная коса упала на ее плечо.       — Господа, изволите заказ сделать? — Улыбнувшись, она завела руку под грудь, отчего та стала еще больше.       — Три кружки эля, а этому... — Кертис презрительно, со снисхождением взглянул на Арона, — молока, будьте добры.       Арон, в свою очередь, обиделся, хоть вида не подал. Силы окончательно покинули его, так что споры и распри с альфой он решил отложить. Вдруг его посетила поразительная мысль: а ведь он ни разу не видел Кертиса пьяным. Интересно, какой он... Полная своя противоположность — краснеющий слабенький мальчик? Или же наоборот, его скотское эго усиливается раза в три?.. Хотя не исключено, что даже во хмелю мужчина остается собой. Выпил — и баиньки.       — И что-нибудь поесть, на ваше усмотрение, — кивнул альфа девице, и та, слащаво улыбнувшись, удалилась, повиливая задницей. Либо это была неотъемлемая часть ее походки, либо Кертис приглянулся ей настолько, что все ее естество, особенно филейная часть, просто кричали: «Эй, посмотри, что у меня есть!»       В любом случае это было на руку. Девчонка не заставила себя долго ждать и через пару минут расставляла тарелки с жареной рыбой, нагибаясь так, чтобы ни одна часть ее большого бюста не ускользнула от глаз мужчины. Вскоре она, не добившись ни капли внимания со стороны приглянувшегося альфы, ушла к другому столику. Однако не было дано путникам остаться в тишине и покое. Только молодой омега открыл рот, дабы язвительно пошутить по поводу вертихвостки, как возле столика появился потрепанный седой мужчина. Он замер, рассматривая изуродованное лицо Кертиса. Арон не смел и звука произнести, а объект столь внезапного внимания незнакомца просто ожидал дальнейших действий по отношению к себе или спутнику.       Мужчина чуть приоткрыл рот и вот уже с его губ готово было сорваться неаккуратное слово, но вместо того он все так же неотрывно смотрел на альфу. Затем, усевшись рядом с ним, вцепился в плечо крючковатыми пальцами и сиплым голосом прошептал:       — Господин, это вы! Господин, вы живы. Я знал! Никто не верил мне, но я был верен вам! — Он затряс Кертиса за рукав, на что тот, в свою очередь, поморщился от смеси сильного запаха спиртного и сигар.       — Ты, видно, слеп или сошел с ума, советую тебе уйти, иначе я помогу. Проваливай отсюда подобру-поздорову, — зарычал Кертис и толчком отпихнул от себя старика, однако тот и не думал отступать.       —Господин, вы верно позабыли меня. Я же Невис — главнокомандующий кавалерийского корпуса. Есть! Есть Бог на этом свете! — Старик упал на колени и протянул руки вверх, затем приложил ладонь к сердцу и заверещал с еще большим усердием: — Ведь знал я, о Великий! Живы вы! И вы вернулись, чтобы спасти нас от тирана, от деспота, ведь так, господин? — И старик как-то по-щенячьи заглянул ему в глаза.       Лицо Кертиса исказила злоба, он вознес кулак в воздух, готовый в любое мгновение ударить сумасшедшего по лицу. Непонимающий взгляд Арона остановил мужчину. Ударить этого безумца — все равно что подыграть ему в глупом спектакле. Кертис решил закончить это старым дедовским способом… Однако как альфа ни пытался не обращать внимания на надоедливого старика, тот привлекал его к себе с необычайным усердием. В конечном итоге вся таверна зашлась гулким смехом, наблюдая за этой сценой. Это раздражало Кертиса все больше.       — Я узнаю этот перстень... это же... — просипел седовласый и схватился за руку Кертиса. Тот со злобой оттолкнул старика от себя и поспешил встать на ноги. — Это перстень Дж...       — Хватит! — рявкнул Кертис так, что вся пивная замолчала. — Мне надоел этот балаган — мы уходим!       Альфа схватил Арона за руку и грубой силой заставил того вскочить на ноги. Через минуту их уже не было в помещении, а старик так и остался стоять на коленях, опустив голову.