Le cuisinier muet.

Наша жизнь в ресторане становилась все более привычной, мы научились быстро, буквально за секунды, передавать друг другу все случившееся с нами, перед тем, как один из нас вернется на кухню, неприятных ситуаций становилось все меньше и меньше. Я выходил тогда, когда нужно было заниматься с Колетт, а он, когда нужно было готовить. Конечно, случалось так, что он не успевал вовремя сбежать, и строгая наставница хватала его за шкирку прямо у плиты и тащила учиться. Поначалу Рэми с готовностью набирался у нее опыта, а дома учил меня. Но потом, посчитав, что достаточно знает, цыган начал перечить Колетт, от чего та впадала в ярость. Один раз он даже посмел изменить какой-то старый рецепт, который шеф Живодэр хотел выдать за новое блюдо гениального повара... меня, то есть. Конечно, стряпня этого немого гения пришлась всем по вкусу, и появилось еще одно блюдо «от Лингвини», для приготовления которого мне приходилось идти в уборную и меняться с цыганом местами. Мое имя стараниями Рэми вскоре, вроде бы, стало известным, в ресторане меня начали уважать и перестали считать безруким неумехой. С одной стороны, это было приятно, но с другой я понимал, что успех принадлежит совсем не мне. Правда, скоро я перестал об этом думать и просто наслаждался жизнью, пока была такая возможность. Мне самому очень нравилось учиться у Колетт, слушать, как она говорит о готовке, смотреть, как она готовит, готовить вместе с ней и потом готовить по ее рецептам... я, в отличие от Рэми, не был художником, но мне очень нравилось готовить... с Колетт. Однажды шеф после тяжелого рабочего дня оставил меня мыть всю кухню. Перед этим он угощал меня вином... и, наверное, был слишком щедрым на этот напиток. Убрать я ничего не смог из-за жуткой слабости, вдруг охватившей меня тогда, я просто уснул за работой. Рэми, придя в ресторан первым, не смог меня разбудить. Посчитав наилучшим выходом из ситуации спрятать меня где-нибудь и убрать все вместо меня. Почему-то именно тогда Колетт решила серьезно со мной поговорить и выяснить, что между нами происходит. Она не могла понять, кто мы, ученик и учитель, которым пора расстаться, или же мы на самом деле гораздо ближе друг другу. Немой Рэми, конечно, не смог ей ничего ответить, только корчил свои привычные мины и пытался что-то объяснить жестами. Приняв это за паясничества и посчитав, что я издеваюсь над ней, Колетт разозлилась и выбежала вон, громко хлопнув дверью. От того грохота я и проснулся, Рэми подскочил к месту, где уложил меня, привел меня в чувства пощечиной и быстро объяснил, в чем дело. Мгновенно слетел сон, и я кинулся за девушкой на улицу, надеясь, что успею ее остановить. Я, к счастью, догнал ее еще на лестнице. Я никогда не умел красиво говорить, потому и тогда начал нести какую-то чушь, пытаясь объяснить, что нас на самом деле двое и что оскорбил ее в лучших чувствах совсем не я. Она, правда, так и не поняла, что я хотел сказать, и даже хотела брызнуть на меня болончиком с перцем, посчитав спятившим... Но в тот момент, когда я уже собирался все рассказать, дверь, возле которой я стоял, приоткрылась, и чья-то рука, появившаяся на мгновение, сильно толкнула меня прямо на девушку. Как-то так получилось, что мы с Колетт поцеловались... и это, наверное, стало для нас обоих чем-то очень важным. Весь рабочий день, когда Рэми не занимал мое место, я не мог отвести от Колетт взгляда, а из головы никак не выходил утренний поцелуй... я только о них и думал: о Колетт и о поцелуе. Девушка тоже смотрела на меня при каждом удобном случае. Что-то в ее глазах и вообще в нашей игре в гляделки подсказывало мне, что вечер у нас обоих будет занят. Но если я соглашался со всеми предложениями Колетт и, видимо, выглядел влюбленным и немного милым, то Рэми спорил с ней и был полностью равнодушен, отвращая от меня девушку. Эти перемены в моем настроении ее смущали... но это не остановило ее, Колетт пригласила меня покататься с ней на ее мотоцикле. О том, куда в тот вечер отправился Рэми, я не подумал. Но, как оказалось, не в нашу квартиру. Как потом выяснилось, цыган по случайности наткнулся на своего старшего брата, Эмиля, и отправился в гости к родным. Семья Рэми считала, что он или сел за них в тюрьму, или погиб в пути, потому все были очень рады неожиданному появлению младшего сына главы, был устроен праздник в честь воссоединения. Но, не смотря на любовь к отцу и брату, оставаться с табором Рэми не захотел. Он рассказал им о своей работе, мечте и дружбе со мной, надеясь получить родительское благословление на новую жизнь и работу, надеялся на поддержку. Ни того, ни другого цыган не получил. От того ли, что не мог силой голоса убедить родителя и потому выглядел беспомощным ребенком, оттого ли, что традиции и правила у цыган очень жесткие, не знаю. Перед Рэми был поставлен нелегкий выбор: покориться семье и остаться с ними, вернутся к старой жизни, или же предать их ради дела и уйти. Такого выбора никто бы не смог сделать, я, по крайней мере, точно никогда бы не сделал. Но у этого немого цыгана были решимость и уверенность, которые стоили любого красноречия, способного сохранить обе его половины в жизни: семью и кухню. Вместо выбора Рэми попытался настоять на своем и в итоге сильно поругался с отцом, после чего ушел, дав всем цыганам понять, что хочет жить по своим правилам, а не по правилам традиций. Вспоминая немой рассказ друга, я не раз восхищался этим его решением. Какую смелость, какую уверенность надо иметь, чтобы пойти против родни, против крови? Все это и невероятную решимость Рэми придавала великая мечта, ведущая его по жизни и направляющая на сложный путь художника. Что и говорить, Рэм достоин восхищения, он настоящий герой со своими высокими идеалами... мне до него никогда не добраться. По сути, это я его тень, а не он моя.