Le cuisinier muet.

Отношения с Колетт стали занимать все мое свободное время, теперь я меньше внимания уделял Рэми и не заметил, что он о чем-то сильно беспокоился эти дни. Я не, пожалуй, слишком увлекся всем остальным и забыл, чем обязан другу, мы с цыганом даже начали ссориться из-за того, что он не дает мне быть на кухне больше времени. В общем, к тому моменту, когда моя жизнь приготовилась круто измениться, отношения с Рэми начали медленно разлаживаться. Нет, мы все еще были друзьями, но именно тогда между нами начало возникать недопонимание... Хотя именно Рэми, не смотря на нашу последнюю ссору, однажды утром принес мне документы, в которых были написаны невероятные вещи, перевернувшие все с ног на голову! Буквально за несколько дней я сделался владельцем целого ресторана, и, к тому же, обрел покойного отца! Столько всего сразу на меня тогда навалилось, ответственность, важность и слава... Все чего-то от меня хотели, и я не знал, как мне все это им дать, и при этом делать то, что я сам хочу. Одним требовалась твердая рука и грозный голос шеф-повара, другим нужны были интересные подробности моей жизни, третьим - новые блюда, четвертым - внимание... Я разрывался, даже собственная тень меня не спасала. Казалось бы, так здорово было бы давать интервью и гулять с Колетт, когда Рэми наслаждается кухней. Но если я буду в двух местах одновременно, тогда у поваров возникнут вопросы и подозрения, а это ничем хорошим не кончится. Первое время я достаточно хорошо справлялся, и Рэми отлично выручал меня. В отличие от меня, он многое знал о делах Живодэра и первым делом прекратил все сотрудничество с компаниями по изготовлению полуфабрикатов, чьи владельцы с разрешения бывшего шефа использовали лицо Гюсто, моего отца, для рекламы. Вообще, Рэми из-за каких-то неизменных черт цыганского характера отлично справлялся с делами, для которых у меня сноровки не хватало. Он оказался неплохим предпринимателем, уловив принципы ремесла, я сам начал всем заниматься. Нам с Рэми перешел дом, привязанный к ресторану и его владельцу. Живодэру пришлось съехать из роскошного жилища, а нам с цыганом – переехать. От дома мы оба были в восторге. После тесной квартирки он казался нам просто огромным! Теперь у каждого из нас была своя комната и даже своя собственная ванная, у Рэми появилась шикарная кухня, а у меня – огромная гостиная с большим телевизором и потрясающе мягким диваном. Что и говорить, мы зажили, как короли! Работа в ресторане, встречи с Колетт, фильмы в компании друга по вечерам... жизнь представлялась мне чудесной чередой приятного и еще более приятного. Так я не жил еще никогда и потому наслаждался этим временем, как мог. Я как будто чувствовал, что счастье будет не вечным. И это чувство меня не подвело. Приход известного критика с многозначительной фамилией Эго, казалось, стал переломным моментом, когда, добравшись до вершины, моя жизнь медленно поехала вниз. Словно гром среди ясного неба, в ресторан нагрянул знаменитый критик Антуан Эго, узнавший о том, что мы снова популярны. Как противник идей Гюсто, он не мог позволить его ресторану процветать так просто. Написать статью, которая снова опустит нас до уровня обычного кафе, было для этого странного журналиста делом чести, кажется. Он пришел во время моего общения с журналистами. Молча вплыл в зал ресторана и подошел ко мне, пройдя через живой коридор из застывших в страхе работников прессы. Против него я не имел ни единого шанса, все это понимали, и, продолжая бояться, с интересом наблюдали за тем, как меня собирается растоптать своим авторитетом Эго. Критик был страшным. Не только из-за своей репутации, но и сам по себе, внешне. Он был высок, худ, бледен, а под бездушными серыми глазами вампира у него были большие синяки, наводящие на мысли о том, что Эго много читает в темноте своего мрачного логова. Холодно и с некоторым презрением критик ввел меня в курс дела. В его голосе звучал опасный намек на то, что живым я после его визита не останусь. К счастью, Колетт сразу после ухода критика увела меня на кухню. Я, пожалуй, слишком разнервничался и не смог бы связно разговаривать с журналистами. Высказав все, что она думает о моей звездной личности, Коллет вручила мне фартук и послала работать. Поскольку готовить я не мог, только если по чужим рецептам, мне пришлось искать повод для того, чтобы отлучиться в уборную. Я с трудом отбился от девушки и пошел к Рэми. Цыган тоже оказался чем-то недоволен, его глаза светились возмущением, а жесты были быстрыми и резкими. Как я понял, его раздражает, что я купаюсь в лучах славы, а он сидит в закрытой кабинке туалета. На это я ответил ему, что раз он немой, то не сможет выполнять такую важную работу, как общение с журналистами, которые, того и гляди, на кухню проберутся ради интервью со мной. Пока я успокаивал Рэми, сам понял, что меняться нам сейчас никак нельзя. В итоге я велел цыгану отправляться домой и отдыхать, пока я работаю. Разозлившись, Рэми ушел, даже не окинув меня на прощание своим обычным взглядом, который вместо тысячи слов на всех языках мира. Но, вернувшись вечером домой, я обнаружил, что Рэми в нашем новом доме нет. Это меня сильно обеспокоило, я почувствовал, что упустил что-то важное, что где-то поступил неправильно. Мне захотелось извиниться перед другом. Для себя я решил, что отдам ему следующие несколько дней. Приход Эго, журналисты, общение с Колетт, кухня, все это пусть будет его. Рэм сможет улыбнуться всем им так, что и говорить ничего не понадобиться. Можно будет намотать ему на горло шарф, тогда всем станет ясно, что у Лингвини болит горло, и потому он не может говорить...