Ты сделай вдох и ныряй

Двадцать восьмое сентября, пятница. Каждый поступок влечёт за собой определённые последствия. Эту простую, на первый взгляд, истину я ощущаю на себе, когда возвращаюсь домой далеко заполночь, уставшая, разбитая и разочарованная. Я без проблем прохожу через ворота, поскольку Герман помог мне уйти из дома и пообещал ничего не рассказать отцу, однако, как только я оказываюсь в гостиной, неожиданно включается свет. На несколько мгновений я слепну, ничего не могу рассмотреть и отчаянно прикрываю лицо руками. Наконец, я открываю глаза. Лучше бы я этого не делала. Рядом стоит Герман и с сочувствием смотрит на меня. Его взгляд как будто говорит: «Извините, Екатерина Николаевна, я пытался, но...» Я устало киваю и отворачиваюсь. В кресле сидит мужчина и остановившимся взглядом серых глаз смотрит на пылающий в камине огонь, который горит всегда, вне зависимости от времени года. Волосы насыщенного рыжего цвета, но можно заметить и несколько седых, тщательно замаскированных прядей. Мне виден только его профиль, но я замечаю, что его губы плотно сжаты; это означает, что скоро будет буря. Я не ошибаюсь. — Где ты была? Ответить честно? Нет, это просто самоубийство. Уж лучше молчать до последнего. И я, решившись на такой отчаянный шаг, смиренно опускаю голову и прячу лицо среди непослушных чёрных волос. — Катерина, мне повторить свой вопрос? Он слегка повышает голос, но по-прежнему не смотрит в мою сторону. Герман уже давно ушёл. — Что с тобой произошло? — поднявшись и быстро оказавшись около меня, спрашивает отец, поднимая моё лицо за подбородок и пытливо в него всматриваясь. — Неужели тебе чего-то не хватает, Катерина? У тебя есть всё, о чём мечтает большая часть планеты, а ты... Ты не довольна и шляешься где-то по ночам. — Я... — Не нужно лгать мне, — говорит отец и с какой-то брезгливостью одёргивает руку от моего лица. — Я вижу, ты уже придумала ложь и надеешься, что я поверю. Ты забываешь, Катерина, что перед тобой — твой отец. Говори правду. Где ты была? Я чувствую тяжесть на плечах, чувствую, как кружится моя голова, чувствую, как захватывает дыхание. А если сказать правду? Если признаться, что во всём виноват Андрей Евгеньевич? Да нет же... Он не виноват. Он ведь не принуждал меня идти на эту ночную гонку. Я сама на неё согласилась, лишь бы получить треклятую пятёрку за сочинение. К тому же, что бы я ни сказала в своё оправдание, отец всё равно увидит только одно: во всём случившемся виновата только его дочь — иначе быть не может. Всё это мелькает в моей голове за несколько секунд, и затем я отвечаю отцу тихо, так тихо, что сама еле слышу себя: — Я не могу сказать. Отец резко хватает меня за руку, и я испуганно поднимаю голову, смотря на него и желая испариться из этой комнаты, из этого дома. — Я всё равно узнаю, — сквозь зубы говорит он, — и тогда... Месяц под домашним арестом, думаю, отрезвит тебя, Катерина. Ни шагу из дома без моего ведома, поняла? Найдя в себе силы, я киваю. Он отпускает руку и поспешно уходит прочь в свой кабинет. Дверь с оглушительным хлопком закрывается. Я вздрагиваю всем своим существом, а потом, зажав ладонью рот и соскользнув со стены на пол, бесшумно рыдаю, глотая ртом воздух. За что он так со мной? Разве я не делала всё, чтобы он оставался доволен? Разве я не заслужила хоть немного свободы? Разве я когда-нибудь позволяла себе сказать хоть слово поперёк? Разве не всякий на этой планете заслуживает хоть капельку счастья? — Екатерина Николаевна, пойдёмте, пойдёмте, — шепчет появившийся из ниоткуда Герман и берёт меня на руки, как безвольную куклу, и относит в комнату. Теперь понятно, кто я: всего лишь безвольная кукла. * * * Тридцатое сентября, воскресенье. Идёт уже третий день, как я сижу в своей комнате, лишь несколько раз в день ко мне заходит прислуга, приносит еду, убирается. В школу я смогу пойти только завтра, да и то лишь под строгим надзором нанятого отцом телохранителя, который будет со мной даже на уроках. Всё это навевает тоску, парализует мои мысли, подавляет дух. Я всегда не выдерживала натиска отца, всегда поддавалась его взгляду и словам. А как же иначе? Я обязана ему всем, что имею. Только от этого не становится легче. Только сегодня я заставляю себя встать с кровати и заняться делом. Конечно же, беру в руки справочники по французскому языку, но спустя уже десять минут откладываю их в сторону и подпираю щеку ладонью, задумчиво всматриваясь в синее небо с изредка встречающимися облачками. Я думаю о Громоносцеве, себе, ночной гонке. В голове — миллионы вопросов, среди которых чётко выделяются лишь некоторые. Почему Андрей Евгеньевич предложил мне ночную гонку? Он ведь сам признался, что есть причина, но, что это за причина, не сказал. Такой человек, как он, не будет совершать глупых и опрометчивых поступков. Я хмурюсь и делаю вывод, что причина напрямую связана с прошлым учителя, которое остаётся для меня сплошной загадкой. Ответа на этот вопрос, видимо, не будет: лезть в личную жизнь других людей я не намерена. Второй вопрос вытекает из первого, и я его уже вчера задавала и себе, и Андрею Евгеньевичу: зачем нужно было организовывать гонку, если заранее было известно, кто выиграет? Может быть, просто так, чтобы получить удовольствие, чтобы в очередной раз доказать всем собственное превосходство? Но для этого не обязательно соревноваться с обычной школьницей, с такой, как я. Можно было найти себе более сильного противника. У меня болит голова, режет в глазах, я не могу нормально думать и только сжимаю виски подушечками пальцев, как будто от этого станет легче. Дверь скрипит, приоткрываясь, и озабоченное лицо Германа заглядывает в комнату. Он качает головой, быстро оглядывая меня, и сообщает: — Николай Георгиевич просит вас спуститься. Судорожно вздохнув и почувствовав, как сильно у меня дрожат колени, я собираю свои последние силы и выхожу из комнаты вместе с Германом. По лестнице я спускаюсь неспеша, потом злюсь на себя за собственную трусость и начинаю идти быстрее. В гостиной меня ждёт неожиданный сюрприз. — Присаживайся, Катерина, — сухо говорит отец. Моё внимание привлекает не он, а сидящий напротив Влад. Я сажусь рядом с отцом и невольно вздрагиваю от исходящего холода. Впрочем, это всё вздор, я лишь накручиваю себя. Только думать о сидящем рядом мужчине совсем не хочется, и я с удивлением начинаю рассматривать собственного парня. На нём обычные светло-синие джинсы, рубашка белого цвета, совсем не подходящая сюда по стилю, но как будто подчёркивающая уважение к моему отцу, а на ногах, разумеется, незаменимые чёрные кеды, которые он носит уже несколько лет сряду и отказывается покупать новые по своим причинам. Его карие глаза, хотя и до сумасшествия похожи на глаза Громоносцева, всё-таки смотрят иначе: открыто, прямо, дружелюбно и с заботой. Его губы складываются в улыбку, которую Влад даже не пытается скрыть. Но что он здесь делает? Наши с ним взгляды встречаются. Парень смотрит ободряюще и незаметно подмигивает мне, начиная говорить: — Извините за беспокойство, Николай Георгиевич, но я пришёл сюда, чтобы оправдать Катю, которая из-за меня так поздно вернулась домой в четверг. О Господи, что он несёт? Неужели собирается рассказать всю правду? Я холодею от одной этой догадки, хочу возразить, но парень, замечая это, поспешно продолжает: — Дело в том, что партнёр вашей дочери по танцам не сможет вместе с ней участвовать в конкурсе по личным причинам. Я вызвался помочь и нашёл человека, согласившегося заменить Глеба. В четверг была первая репетиция, но они так увлеклись, что совсем не уследили за временем, а потом — представьте! — по пути сюда сломался автомобиль. Я украдкой взглядываю на отца во время всего вымышленного рассказа, который, с одной стороны, спасает меня, а с другой — заманивает в бездну, если раздастся хотя бы один встречный вопрос. Я изучила отца слишком хорошо: в следующую минуту он без особого интереса (но с недоверием в голосе) интересуется: — А как же зовут нового партнёра? Влад не теряется: — Извините, Николай Георгиевич, но он пожелал, чтобы до конкурса о его личности не было никому ничего известно, помимо организаторов и Кати. Неправдоподобно. Слишком. Я закусываю губу и ломаю себе пальцы, пытаясь успокоиться. Сердце бьётся слишком сильно. — По каким же причинам эта информация не разглашается? — настойчиво, буравя взглядом спокойное лицо Влада, спрашивает отец. — По личным, — отрезает парень и с видимым удовлетворением откидывается на спинку кресла, не удерживаясь от насмешливой, еле заметной ухмылки. Несколько минут мы молчим. Тишина давит на барабанные перепонки. Я слышу только стук сердца, потрескивание брёвен в камине и чьи-то ровные и аккуратные шаги наверху. Черных выглядит так, будто только что спас мир от какой-нибудь ужасной катастрофы, а я с благодарностью на него смотрю и, когда наши взгляды в очередной раз пересекаются, шевелю губами, говоря «спасибо». Ответом мне служит ласковая улыбка. Отец резко поднимается на ноги. Мы следуем его примеру. Несколько секунд ничего не происходит, затем он молча кивает, как бы разрешая новому партнёру участвовать в конкурсе, бросает в мою сторону предупреждающий взгляд и уходит прочь. Влад хватает меня за руку и ведёт на улицу. Я не сопротивляюсь. Лето всё ещё не хочет отступать, хотя завтра уже первый день октября. Тепло. Ярко светит солнце, пробиваясь сквозь плотные ветви деревьев, которых вокруг нашего дома чрезвычайно много. От лёгкого ветерка и свежего воздуха мне становится легче, начинает даже казаться, что голова болит меньше. На небе уже больше облаков, чем было двадцать минут назад. Мы проходим в глубь сада по тропинке и молчим. — Это правда? — спрашиваю я, поднимая голову и наблюдая за еле двигающимися листьями на деревьях. Черных вздрагивает от неожиданного вопроса, но понимает, что именно я хочу спросить. — Глеб уехал к родителям. У них проблемы. А вот партнёра я тебе не смогу найти. Все мои знакомые заняты. Уж извини, Катька. Я резко останавливаюсь. Влад тоже. Мы смотрим друг на друга. — Но... Ты ведь соврал моему отцу, получается! Он со спокойным выражением лица пожимает плечами и лениво отвечает, изредка растягивая гласные: — Почему бы и да? Нужно было тебя спасать из этого царства вечного контроля. Или тебя больше привлекала перспектива сидеть в своей комнате, как в заточении, неопределённое количество времени? Я вздыхаю. Влад всегда любил преувеличивать, но, странное дело, в этот раз я с ним соглашаюсь и ничего не отвечаю. — К тому же, — добавляет парень, продолжая путь, — тебе вечно что-то мешает участвовать. Судьба как будто намекает, что не нужно. Я вовсе не хочу тебя отговорить, Катя, но ты только подумай: может, тебя оберегают высшие силы. В его голосе слышится издёвка. Такое ощущение складывается, что все окружающие меня люди не могут жить без едких замечаний, чёрного юмора и тщательно завуалированных намёков. Впрочем, вполне возможно, что таким образом они выживают в этом мире. * * * Первое октября, понедельник. «Ты можешь остаться без партнёра в самый ответственный момент, поэтому я хочу предложить тебе свою помощь и...» — но я так и не смогла узнать в прошлый раз продолжения этой фразы и вспомнила о ней только после вчерашнего разговора с Владом. Софья Николаевна всегда была добра ко всем ученикам гимназии и с радостью помогала, если это было в её силах. По характеру эта женщина спокойная, готовая пожертвовать собой ради важного дела, но она становилась другой, когда люди переходили тонкую грань дозволенного. Тогда Софья Николаевна превращалась в настоящую холодную леди: смотрела сухо, со скрытой неприязнью, не обращала никакого внимания на совершившего что-то подлое человека, как будто его и вовсе не существует в этом мире, и старалась совсем с ним не сталкиваться. Таких людей во всей гимназии было мало. Одним из них был Максим Морозов, который однажды столкнул четвероклассника с лестницы на глазах у директора, за что и поплатился. Сегодня утром было неловко просить помощи у постороннего человека, но Софья Николаевна, казалось, даже ожидала моего прихода, поэтому сказала мне приходить после седьмого урока к ней. Я стою под кабинетом директора и жду, когда оттуда выйдет провинившаяся Мария Крылова, что-то разбившая в кабинете биологии, и с тревогой думаю о танцевальном конкурсе. А вдруг партнёр мне не подойдёт или он сам откажется участвовать? Что тогда? Будет ли удобным отказаться от помощи Софьи Николаевны? Но ведь она достаточно умная женщина и не станет предлагать первого попавшегося, ненадёжного и готового в любой момент сбежать человека. Я решаю довериться случаю и уверенно вхожу в кабинет, когда директор меня зовёт. — Присаживайся, Катя. Он скоро должен прийти. Никогда раньше я не была в кабинете директора. Это просторная комната, оформленная в зелёных и коричневых тонах. Массивный стол, кожаные кресла и диван, несколько шкафов, заставленных книгами до отказа и слегка приоткрытых, почётные грамоты в рамках, фотографии с семьёй и учениками и огромное окно чуть ли не во всю стену — вот точное описание этого помещения, в которое с трепетом заходит каждый ученик. Спустя десять минут дверь отворяется. Я заставляю себя не оборачиваться и смиренно жду, когда Софья Николаевна нас представит. — Ты задержался, — с упрёком говорит женщина и почти сразу же добавляет, обращаясь ко мне: — Это и есть тот талантливый танцор, о котором я тебе говорила. Я оборачиваюсь и встречаю ехидный взгляд; в следующий миг мои глаза увеличиваются в несколько раз от охватывающего меня ужаса и волнения. Кто-нибудь, скажите, что я сплю. — А-а-а, Старолинская... Ты меня преследуешь, что ли? — Нет, Андрей Евгеньевич, — бормочу в ответ я, стараясь не смотреть на учителя, и мысленно добавляю: «Только в страшном сне». Это известие можно назвать лишь началом чего-то невероятного и захватывающего дух. Только пойму я это гораздо позже.