Ты сделай вдох и ныряй

Первое октября, понедельник. Иногда мне начинает казаться, что закон подлости единственный на нашей планете. Иначе как можно объяснить тот факт, что учитель французского, который ищет повод поиздеваться над другими, в том числе и надо мной, вдруг оказывается профессиональным танцором, которого мне не хватает именно сейчас? Бред, бред, бред... Новый телохранитель, имени которого я так и не потрудилась узнать, активно что-то строчит в телефоне и совсем не обращает на меня внимания. Мы стоим в пробке уже как минимум пятнадцать минут. Запланированная репетиция уже началась. Почему всё постоянно оборачивается против меня? На телефон приходит сообщение от незнакомого номера: «Интересно, Старолинская, ты от злости решила не прийти или тебя родители наказали? А конкурс-то не за горами — успеешь ещё отказаться». Я шумно выдыхаю. Население нашего города превышает миллион человек. И неужели из этого миллиона нельзя было найти другого учителя французского? «Извините, Андрей Евгеньевич. Я скоро буду». «Нехорошо врать. Не учили тебя родители?» Кажется, у меня начинает дёргаться глаз. Спустя час после начала репетиции я всё-таки влетаю в зал, пытаясь отдышаться и надеясь, что на меня не обрушится целая лавина сарказма и чёрного юмора. Я снова собираюсь извиниться, но так и застываю с открытым ртом. Андрей Евгеньевич танцует под какую-то тихую-тихую мелодию, плавно двигаясь с воображаемой партнёршей. На нём спортивные штаны серого цвета. Волосы собраны в слабый хвост и несколько прядей выбиваются. Футболки или даже майки нет — я вижу его руки, накаченное тело и татуировку-надпись на спине. Лицо спокойное, умиротворённое, а губы вздрагивают, складываясь в еле заметную улыбку. Из оцепенения меня выводит хриплый голос учителя: — Неужели голых парней раньше никогда не видела? Я заливаюсь краской, опускаю взгляд в пол, мысленно на себя разозлившись, и хватаю спортивную сумку с одеждой. В раздевалке стараюсь успокоиться и морально подготовиться к очередным шуточкам Громоносцева. Нужно привыкать к нему, научиться давать отпор, иначе моей нервной системы не хватит до конца учебного года. Только разве я посмею пререкаться с ним? Андрей Евгеньевич с лёгкостью может пожаловаться на меня директору или, что ещё хуже, отцу, и тогда домашний арест продлится ещё на неопределённое время. Как только я выхожу из раздевалки, учитель внимательно рассматривает меня своими карими глазами не более нескольких секунд. От этого взгляда я почему-то краснею: уж слишком откровенным он мне показался. Наверное, это всё нервы. Меня спрашивают: — Долго ты занимаешься танцами? — Десять лет. А вы? Он усмехается, смотрит на меня с прищуром и переходит на итальянский язык, чтобы находившийся в зале телохранитель нас не понял: — Интересуешься моей скромной персоной? Я польщён. Я пожимаю плечами, облокачиваясь спиной на одну из колонн, вздрагивая от приятного холода и смотря на нового партнёра боковым зрением. — Откуда вы узнали мой номер телефона? — У меня свои источники, — криво усмехнувшись, отвечает Андрей Евгеньевич; заметив мой пристальный взгляд, он хрипло смеётся, смех эхом звучит по всему залу, и раздаётся насмешливый голос: — Не волнуйся, Старолинская. Я не маньяк и не преследую малолеток. Жалко тебя стало: родители строгие, в конкурсе участвовать не можешь, только учёбой и занимаешься. В клетку загнали птичку. Невольно мои ладони сжимаются в кулаки. Губы превращаются в тонкую полоску. Я смотрю на Громоносцева исподлобья, сдерживаю себя от грубости и сквозь зубы бросаю: — Мы посторонние люди, Андрей Евгеньевич. Моя жизнь вас не касается. Он громко хмыкает, как будто не соглашаясь с моими словами, но от ответа воздерживается. Для конкурса был подобран вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Он красив, лично меня завораживает, и я часто слушаю его несколько десятков раз подряд, пока не надоест. В голове сразу же вырисовывается картинка танца: все движения, взгляды и повороты. Только вот в реальности всё гораздно сложнее: нужно подстроиться под темп вальса, который то уменьшается, то увеличивается. Я напряжена до предела и не раскрываюсь с Андреем Евгеньевичем так, как раскрывалась в танце с Глебом. Он это чувствует, ухмыляется, но молчит. У него тоже есть ошибки: я сразу же, с первых движений, замечаю, что учитель давно не танцевал. Времени совсем нет. До конкурса три недели, и нужно столько всего успеть! Но других вариантов нет, я не хочу отказываться от участия уже в который раз подряд, поэтому терплю. Когда мы пытаемся сделать сложную поддержку, Андрей Евгеньевич ошибается и я приземляюсь на пол, ощущая неприятное жжение в ладонях и коленях. До боли закусив губу, я быстро моргаю, чтобы сдержать навернувшиеся слёзы. Учитель громко ругается. Я удивлённо на него смотрю. — Живая? — Да. Замечая его недоверчивый взгляд, я поднимаюсь на ноги и делаю реверанс с искривлённым от переполняющей меня злости лицом. Громоносцев снова смеётся, скрещивая руки на груди. — На правду не обижаются, Старолинская, а свою злость можешь выплеснуть на ночных гонках. — Он вдруг всплёскивает руками и качает головой с грустным выражением лица, добавляя: — Ах, прости. Я совсем забыл: тебя же оберегают от дурного влияния. Я молчу. Злость, ненависть, тоска, несправедливость во мне собираются в снежный ком уже на протяжении семи лет. Я привыкла не поддаваться на провокации, не отвечать на них и в этот раз ни за что не сорвусь, не доставлю удовольствия Андрею Евгеньевичу, который только этого и добивается. — Давайте лучше разучивать танец, — предлагаю я. Вместо ответа он подходит ко мне. Между нами — небольшое расстояние. Андрей Евгеньевич выше меня на голову, но на высоком каблуке танцевать неудобно, поэтому я постоянно задираю голову, когда он что-то говорит или когда мне хочется посмотреть ему в лицо. Одна его рука оказывается на моей талии, надавливая и притягивая ещё ближе. Я поднимаю голову и мрачно вглядываюсь в его хитрые карие глаза, в которых постоянно пляшут смешинки, по которым невозможно прочитать настоящие мысли парня, и кладу свою руку на его плечо. Я вкладываю свою свободную ладонь в его и где-то на задворках разума замечаю, какая я маленькая по сравнению с этим верзилой. Музыку нам включает любезно согласившийся помочь телохранитель. Всё равно у нас ничего не получается: учитель часто наступает мне на ноги, я раздражаюсь и пропускаю повороты, на улице идёт дождь, который только усугубляет ситуацию. Наконец, музыка заканчивается, мы отскакиваем друг от друга и смотрим недовольно. — Нет, так не пойдёт, Старолинская, — раздражённо говорит Андрей Евгеньевич. — Из-за своей гордости ты ничего не замечаешь. Я огрызаюсь: — Из-за своей насмешливости вы не можете нормально общаться с людьми. И вдруг я понимаю, что нагрубила учителю. И пусть мы не в школе, пусть он начал ко мне цепляться гораздо раньше, пусть свидетелей почти нет, но всё-таки... Я прикрываю ладонью рот и испуганно смотрю на довольно улыбающегося Громоносцева. — Как видишь, Старолинская, я даже не пригрожу тебе двойкой в четверти, потому что знаю: то, что ты сказала, чистейшая правда. — Извините, — несмотря на совсем не грозный вид учителя, бормочу я и пулей вылетаю из зала в раздевалку. * * * Второе октября, вторник. — Что? Это невозможно! Удивлённый крик Кристины Черниковской заставляет весь класс лениво к ней повернуться. Прежде чем закричать, одноклассница просматривала наш классный журнал по поручению классного руководителя. Староста ушла на какое-то важное школьное собрание, и вместо неё назначили Кристину. Девушка поднимает полный удивления и недоверия взгляд на класс, находит меня глазами и продолжает: — Старолинская, сколько тебе поставили за сочинение по французскому? Я теряюсь. Сзади меня сидит телохранитель, который жадно ловит каждое слово и докладывает всё отцу. Сказать о четвёрке сейчас — самоубийство. Справа — Мила Пантелеева, уже выздоровевшая и ещё вчера вернувшаяся в гимназию. С её стороны тоже начнутся расспросы. Ну, а впереди — Кристина Черниковская, которая уж точно знает, какая именно оценка стоит в журнале. Я собираюсь уже ответить, как вдруг Мила спрашивает: — А тебе какое дело? Временная староста смотрит на нас с неприязнью, тяжёлым взглядом, и медленно отвечает: — В журнале стоит пятёрка, но я собственными глазами видела у тебя в тетради четвёрку. Не хочешь объяснить, а? Я не знаю, как бы я выкрутилась из этой ситуации, если бы не Андрей Евгеньевич, появившийся на пороге класса раньше звонка: — Я бы посоветовал сходить тебе к окулисту, Черниковская, а то скоро себя в зеркале узнавать не будешь. Одноклассница скрипит зубами, опуская журнал на учительский стол, и направляется к своему месту. Её взгляд всего лишь на несколько секунд останавливается на мне. Я читаю на лице Кристины открытую ненависть. Два года подряд она тоже участвовала в танцевальном конкурсе, тренировалась целыми днями чуть ли не до изнеможения, но каждый раз занимала только второе место и каждый раз в самый последний момент объявляли, что я не могу участвовать и вместо первого места едет второе. Кристина всегда была не готовой к следующему этапу и теряла свой шанс, который может выпасть только раз в жизни. С того момента Черниковская выказывает мне неприязнь. Андрей Евгеньевич располагается в своём кресле, закидывая ноги на стол, что уже никого не удивляет. Он спокойно закуривает с помощью зажигалки Морозова, смирившегося со своей потерей и не смеющего противоречить учителю. Начинается урок. Милу вызывают к доске и вручают листок с написанной на нём темой. Она поправляет очки, заносит руку с мелом, но вдруг поворачивается к Андрею Евгеньевичу с озадаченным и робким выражением лица. Парень удивлённо вскидывает брови, интересуясь: — Что такое, Пантелеева? Читать или писать не умеешь? Мила вздыхает, густо покраснев, но всё-таки выводит своим красивым почерком: «Тема. Любовь». Весь класс заметно удивлён и с недоумением рассматривает то надпись, то учителя, ожидая объяснений. — Такое ощущение, что вы это слово, сатанисты, видите впервые, — хмыкнув, говорит Андрей Евгеньевич по-русски. — Сам бы я ни за что в мире не стал разговаривать с вами на данную тему, но так распорядилась Софья Николаевна, потому что, видите ли, классным руководителям некогда. От вас требуется только одно: сказать, что, по вашему мнению, означает любовь, а Пантелеева запишет все ответы на доске. Начнём мы с неё. Одноклассница, стоящая у доски всё это время, теряется, нервно поправляя очки на носу. Она вздыхает и начинает еле слышно говорить, избегая смотреть в сторону класса: — Любовь — это лишь химическая реакция, которая... Но Мила говорит так тихо, что дальше уже ничего нельзя разобрать. В классе слышны смешки, и я тяжело вздыхаю, с сочувствием глядя на Пантелееву. — Морозов, я смотрю, тебе весело. Убирать весь класс после уроков тоже чертовски весело, — ехидно замечает Андрей Евгеньевич. Максим перестаёт сдавленно хихикать и глубоко вздыхает. Теперь класс смеётся уже над ним. Вскоре вся доска заполняется ответами одноклассников. Остаётся совсем немного места внизу. Я особо не прислушивалась к другим ребятам и только смотрела в окно, подперев щеку рукой. Я думала буквально обо всём: отце, танцевальном конкурсе, домашнем аресте, предстоящем в следующую пятницу приёме у нас дома. Незаметно в голову прокрался учитель французского, который уж слишком часто стал появляться в моей жизни за последние две недели, который настойчиво пытался помочь мне, вырвать из обычного окружения... Меня заставляет очнуться хриплый голос Громоносцева: — Старолинская, а ты что думаешь? Я пожимаю плечами и отвечаю строчками из своей любимой песни, по-прежнему глядя в окно: — «Why is it so hard to find someone who cares about you? When it's easy enough to find someone who looks down on you?» — Спустя несколько секунд молчания я продолжаю: — Любовь — это, в первую очередь, забота. В то время как Мила записывает мой ответ на доске, Черниковская вставляет с издевательскими нотками в голосе: — А тебе её так не хватает, да, Старолинская? — Как будто хоть кому-то её хватает, — нахмурившись и даже не глядя в сторону Кристины, отвечаю я. Вдруг староста класса спрашивает у Андрея Евгеньевича: — А ваше мнение, Андрей Евгеньевич? — Моё? — с какими-то отчаянными нотками в голосе, как будто вспомнив что-то очень важное и сокровенное, переспрашивает учитель и усмехается. — Это только дурацкая привязанность. Лучше сдохнуть, чем влюбиться в кого-то. Наконец, звенит долгожданный звонок. Одноклассники начинают быстро собирать свои вещи. Первым из кабинета вылетает Максим Морозов, не желая убираться в классе. Я медлю, притворяюсь, будто что-то роняю, и затем, как только дверь закрывается, подхожу к Громоносцеву. Он сидит за столом с закинутыми на него ногами и николько не смущается присутствию телохранителя. — Неужели не можешь без меня даже минуты, Старолинская? — интересуется по-итальянски парень, хитро сузив глаза. Игнорируя поставленный вопрос, я напрямик спрашиваю: — Почему вы поставили мне пятёрку за сочинение? Вы ведь выиграли. — Могу поставить и двойку. Мне не трудно. Он закуривает, выдыхая дым прямо мне в лицо. Дым неприятно щиплет глаза и щекочет нос. Я кашляю, активно размахивая руками перед лицом, и отхожу на несколько шагов от учительского стола, заявляя: — Мне не нужна ваша жалость, Андрей Евгеньевич. — А мне-то какое дело, что тебе нужно, а что не нужно? Я шумно выдыхаю и разворачиваюсь, чтобы уйти из кабинета прочь. Меня останавливает следующая реплика: — Ты мне ещё спасибо должна сказать. Обернувшись, я замечаю, с каким недоверием смотрит на нас телохранитель, не знающий итальянского языка. Нужно поскорее закончить этот разговор. А Андрей Евгеньевич лишь довольно улыбается, совсем как мартовский кот. — И за что же? — Ты не устраивай мне допросы, Старолинская, а то в журнале случайно может оказаться лишняя четвёрка, а то и вовсе тройка, — еле сдерживаясь от смеха, небрежно бросает парень, утопая в густых клубах дыма. Я сдавленно рычу от переполняющего меня гнева и оказываюсь в коридоре. Он просто невыносим! Как таких людей только Земля носит? Как с ними можно общаться, не имея желания пристрелить их? От этих шуток, граничащих с оскорблениями, хочется на стену лезть, волком выть.