Ты сделай вдох и ныряй

Девятое октября, вторник. Бывают дни, когда всё как будто настроено против тебя: то в школе замечают ошибки там, где их и не должно быть, то родители вспоминают давно забытые ситуации и начинают с негодованием тебя отчитывать, то друзья не в духе и огрызаются через слово, то ещё что-нибудь. Хочется поскорее дожить до вечера, наплевать на всё и всех, заснуть и проснуться утром уже в новом дне, в котором не будет разочарований. Такой же день наступил и в моей жизни. Утром у меня болит голова. Кажется, что кто-то сидит внутри и со скрытым злорадством стучит маленьким молоточком по вискам. Не хочется ничего делать, никуда идти, и я бессмысленно смотрю в потолок, лёжа в кровати, когда раздаётся стук в дверь. Извиняющиеся лицо прислуги неуверенно заглядывает в комнату. Женщина, заметив, что я не сплю, говорит: — Екатерина Николаевна, завтрак готов. Николай Георгиевич ждёт вас внизу. Она исчезает. Я переворачиваюсь на живот и сдавленно стону в подушку. Отец очень редко завтракает со мной. Обычно он в командировках или на приёмах, или в офисе, или у друзей. Но когда наступают такие удивительные моменты, мне хочется, чтобы они поскорее закончились. Есть под пристальным взглядом отца, который в любое мгновение может задать каверзный вопрос? Уж лучше просидеть эти полчаса в гордом одиночестве. Одевшись, захватив телефон и сумку, я спускаюсь на первый этаж. Нужно отвлечься от головной боли. Нужно думать о чём-нибудь другом. Нужно притвориться, что ты вовсе не напряжена и сможешь выдержать общество отца. Нужно показать ему, что ты такая же, как прежде, что ты больше не нуждаешься в телохранителе. Ты должна, Катишь. — Доброе утро, — здороваюсь я и не спеша опускаюсь на свой стул за столом. Отец переводит тяжёлый взгляд с экрана ноутбука на меня. — Доброе, Катерина. Как спалось? — Превосходно. На этом наш диалог заканчивается. Отец снова впивается взглядом в экран, а я лениво ковыряю вилкой в омлете. «Только бы больше ничего не сказал», — мысленно молю я. Молчание по-прежнему продолжается. Я погружаюсь в свои мысли, которые рвано перескакивают от одной темы к другой. Танцевать с Андреем Евгеньевичем становится легче. Мы привыкаем друг к другу. Я уже не чувствую себя не в своей тарелке и доверяю партнёру во время любых поддержек. Правда, он очень часто вставляет свои шутки, граничащие с чёрным юмором, ухмыляется, ведёт себя как независимый гордец и нехотя раскрывается в танце, но всё равно прогресс заметен. Недавно звонил Глеб, извинялся за то, что так неожиданно уехал и даже не предупредил. Ему придётся остаться за границей на неопределённый срок (может быть, навсегда). Я слышала в его голосе такую грусть, такую подавленность, что не стала нагнетать атмосферу ещё больше, искренне пожелав бывшему партнёру по танцам успехов и попрощавшись. Я искоса поглядываю в сторону телефона. Он не подаёт никаких признаков жизни. А так хочется, чтобы экран загорелся и на нём чётко было написано: «Влад». Черных до сих пор не появился на связи, а я продолжаю систематически звонить ему каждый день, начиная заметно переживать. Никогда в своей жизни он не расставался с телефоном больше, чем на пятнадцать минут, а тут тишина уже пятый день. К тому же ни один приём не обходился без Влада, которого сразу же облепляли девушки, как только открывались двери, а он, хмыкая и крича что-то бессвязное, продирался через толпу именно ко мне. Разливается тепло в груди от воспоминания о Владе, и я улыбаюсь. Я иногда спрашиваю себя: любишь ли ты его, Катишь? — и сразу же понимаю, что ответ — «нет». Да, мы относимся друг к другу как лучшие друзья. Да, мы должны обниматься, чтобы окружающие верили в наши выдуманные отношения. Да, мы часто помогаем друг другу. Да, Владислав Черных — единственный человек на Земле, с которым у меня прекрасные отношения. Но... я застряла в своей клетке и не задумывалась ни разу за семнадцать лет о настоящей любви. — Я уволил Германа, — небрежно бросает отец. Я вздрагиваю, выныривая из водоворота своих рассуждений. — Что? — Ты прекрасно слышала, что я сказал, Катерина. — Но почему? Сузив глаза, он смотрит на меня, и нельзя понять, что за эмоция скрыта в глубине его души. — Герман не справлялся со своими обязанностями, — чётко выговаривая каждое слово, отвечает отец. Дальше расспрашивать опасно, и я, не выдержав буравящего взгляда, опускаю глаза в почти пустую тарелку. Моментально слышится звук пришедшего на телефон сообщения. Это Влад наконец-то включил телефон. — Говори здесь, — заметив, что я хочу выйти из-за стола и поговорить в коридоре, с натиском говорит мужчина. Я тяжело опускаюсь на стул. Дрожащими пальцами выбираю в телефонной книге номер Влада и подношу телефон к уху. Он очень долго не отвечает, в то время как я с напряжением вслушиваюсь в длинные гудки и чувствую, как нервы напрягаются до предела. В эти жалкие секунды я забываю о головной боли и не замечаю, как хватаюсь пальцами за край стола так сильно, что на ладони остаются красные отметины. Гудок обрывается. На той стороне слышится безучастно-холодный голос: — Алло. Я с облегчением выдыхаю, убирая руку со стола. — О Господи... Влад, я очень переживала за тебя. Ты не отвечал, тебя не было на приёме. Всё в порядке? Несколько секунд он молчит, затем по ушам больно ударяет истерический хохот, который плавно переходит в сдавленные рыдания. — Всё в порядке? — передразнивая меня, спрашивает Черных чужим голосом — злым, безжизненным, едким. — Да, конечно, всё в порядке, Катя. Просто тут на днях автокатастрофа была. Родители у меня на руках умерли. Потом сказали, что это был несчастный случай. А ещё родственники съехались наследство делить. Немой ужас охватывает всё моё существо. Становится тяжело дышать. Тело немеет. Глаза широко распахнуты, и в них стоят слёзы. Я хочу пошевелить рукой и понимаю: не могу. — Прости... Мне очень... — Жаль? Многим жаль, Катя, — прерывает Влад и прерывисто смеётся; вдруг он продолжает стальным голосом, который пугает меня до невозможности: — Ты сюда больше не звони. Продолжай жить в своих книгах, учёбе. Безукоризненно слушай всех. Не смотри телевизор. Не интересуйся жизнью своих знакомых, родственников. Жить легче, когда ничего не знаешь о мире, когда никуда не суёшься. Тебя так упорно оберегали от жизни, а я тут лезу со своими проблемами. Прости, пожалуйста. — Влад, я... Продолжительные гудки. Телефон выпадает из руки и со стуком приземляется на паркет. По щекам текут слёзы, остановить которые я не могу, а безразличный голос отца говорит: — Я так понимаю, ты больше ни с кем не встречаешься. Это прекрасно. Стас — славный парень, гораздо лучше твоего Влада. — У него родители погибли, — сдавленно бормочу я, с тупым удивлением смотря на сидящего напротив мужчину, — а ты говоришь о каком-то Стасе? Он пожимает плечами. — Право, Катерина, люди умирают каждый день. Так что же теперь? По каждому убиваться? — Посмотрев на наручные часы, отец добавляет: — Ты можешь опоздать на занятия. Я молча встаю из-за стола и выхожу из столовой. Целый день я под впечатлением услышанного, а назойливые учителя как будто специально устраивают самостоятельные, спрашивают какой-то материал и каждый раз, замечая моё состояние, задают один и тот же вопрос: всё в порядке? В голове сразу же раздаётся голос Влада, и становится ещё хуже. Только на уроке французского мне удаётся уйти в себя. Андрей Евгеньевич почему-то не трогает меня, а Мила не интересуется, что случилось: мы с ней не настолько близкие друзья, чтобы рассказывать тайны. Болит голова. Ярко светит солнце. Класс смеётся над очередной шуткой Андрея Евгеньевича. Я смотрю на них всё с тем же тупым удивлением, непониманием происходящего. Как они могут веселиться, радоваться? В любой момент всё может рухнуть: или бизнес, или длительные отношения, или чья-то жизнь... У кого-то мир разлетается на мелкие кусочки, а кто-то продолжает жить дальше и не подозревать о горе другого человека. Лучшим людям всегда перепадает больше испытаний и страданий — разве это правильно?.. — Старолинская, я, конечно, ценю твоё рвение учиться, но ты же не собираешься сидеть здесь до утра? Я моргаю и чувствую, как по щеке стремительно скользит слезинка, которую я поспешно вытираю. Андрей Евгеньевич занят заполнением журнала и больше не смотрит в мою сторону. Безотчётно замечаю, что в кабинете уже никого нет, и тихо отвечаю: — Извините, Андрей Евгеньевич. Он продолжает быстро писать в журнале, но небрежно бросает, до сих пор не смотря на меня: — Может, ты перестанешь так часто извиняться за пустяки? — Изви... Я осекаюсь и закусываю до боли губу. — Проехали, — усмехнувшись, успокаивает он. — Тобой так просто манипулировать, Старолинская. Ты как безвольная кукла. Я вздрагиваю от этих слов и поспешно собираю свои вещи в сумку. — Вам бы не стоило лезть в личную жизнь своих учениц, Андрей Евгеньевич, иначе это неправильно поймут. Он сдавленно смеётся и, мне кажется, с некоторым удовлетворением усмехается. Откладывает в сторону ручку, достаёт пачку сигарет и закуривает. Дым почти сразу же заполняет помещение. Становится трудно дышать. Я целенаправленно направляюсь к двери, когда слышу за спиной хриплый голос: — Безвольная кукла с признаками собственного «я» — что-то новенькое. Вспыхнув, я оборачиваюсь, уже собираюсь бросить что-нибудь колкое в ответ, но, заметив пылающий от азарта взгляд Андрея Евгеньевича, прикусываю язык и исчезаю за дверью. И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, остановившись посреди коридора, я отчётливо понимаю, что благодаря этим несносным шуткам и двусмысленным фразам я забываю о жёстком контроле отца, его безразличии, неприятной утренней новости, собственном одиночестве. Я на несколько минут забываю всё то, что так ненавижу, именно благодаря учителю французского. Встряхнув головой и решив, что это вздор, я с особым остервенением принимаюсь шагать по пустым коридорам гимназии. * * * Сидя в ночном клубе, где я оказалась только из-за выбора Виноградова и куда меня безропотно отпустил отец, лишь бы угодить сыну самого мэра, я вздрагиваю от резких и громких взрывов музыки, ощущаю резь в глазах от мигающего света и во все глаза рассматриваю молодёжь. Здесь каждый пьёт, курит, даже принимает наркотики, забывает о приличиях и показывает свою тёмную, дурную сторону. Эта атмосфера мне не нравится, я чувствую себя грязной и постоянно одёргиваю подол коротенького платьица, которое оголяет мои ноги и привлекает животные взгляды парней. Бармен смотрит на меня сочувствующим взглядом и с готовностью наливает стаканы воды. Несмотря на количество выпитой воды, мне до головокружения в голове жарко и душно. Из толпы выныривает Виноградов и останавливается рядом, тяжело дыша и радостно блестя своими голубыми глазами. Белокурые волосы разметались в разные стороны, а короткие завитки липнут ко лбу. Он бросает быстрый взгляд на мои ноги, слегка улыбнувшись, и опрокидывает стакан с чем-то алкогольным. — Ты, что, никогда в клубе не была? — кричит он мне в самое ухо, заметив моё стеснение и трезвость. Я отрицательно качаю головой. Стас смеётся издевательским смехом, который прорывается до моего слуха сквозь музыку. — Давай хоть потанцуем! — снова кричит он, слишком близко приближаясь ко мне. Испуганно отстранившись, я быстро осматриваю толпу, которая скорее не танцует, а прижимается друг к другу. Разврат, сплошной разврат и вседозволенность. Снова качаю головой. Виноградов не отстаёт: — Тогда выпей! Вздохнув, я наклоняюсь к его уху и кричу: — Ничего не хочу! Его рука грубо обнимает мою талию. Голубые глаза светятся и рассматривают меня жадным взглядом. Образ идеального парня с треском разрушается здесь, в ночном клубе. Больше нет светской учтивости. Виноградов не обращается ко мне на «вы», как было в пятницу, на приёме. Он не улыбается широкой улыбкой доброжелательности и вежливости, а теперь скалит зубы в зверином оскале. Голубые глаза смотрят не со спокойствием и ласковостью, а с ярко выраженным желанием и восхищением той обстановкой, в которой мы оказались. Он не держится на расстоянии вытянутой руки, как обычно принято, а нагло врывается в личное пространство. Это — настоящая его сущность. Я вздрагиваю от горячего дыхания на своей шее. Стас шепчет что-то откровенное, неприличное, и от этого мне становится так противно, что хочется закричать во всё горло: «Пожалуйста, люди, помогите!» — но я понимаю, что это бессмысленно: вокруг находятся такие же Виноградовы. Я вырываюсь из объятий и опрометью мчусь... Куда? Сама не знаю. Лишь бы подальше от этого человека, пугающего меня так сильно. В глаза бросается мраморная дверь. Женский туалет. Не думая, я врываюсь туда. Здесь пусто, музыка не так больно бьёт по барабанным перепонкам и, самое главное, нет Виноградова. На слабых ногах я подхожу к раковине и опираюсь дрожащими руками на мраморную поверхность. В зеркале я вижу испуганную девушку с бледным лицом, вздрагивающими губами и блестящими лихорадочным блеском глазами. Её волосы, раньше уложенные в идеальную причёску, растрёпаны и торчат в разные стороны. На лбу видны капельки пота. Девушка поднимает руку и приглаживает волосы. От этого становится только хуже. На губах появляется отчаянная, кривая улыбка. В голове хаотично проносятся моменты, отрывки, образы: предложение Влада поехать в ресторан, куда нас неохотно отпустил отец; ночная гонка; первый урок французского языка и оскорбление Андрея Евгеньевича; светские приёмы, на которых все поглядывают на Владислава Черных и Екатерину Старолинскую; все танцевальные конкурсы, лица участников и сладкое чувство победы; гневные вспышки отца, еле сдерживающегося от пощёчины... Уже не больно, не грустно, не хочется плакать. Есть только одно желание — желание изменить хоть что-нибудь в этой треклятой жизни. Когда дверь открывается, в туалет на несколько мгновений врываются шумные крики, смех, музыка, но почти сразу исчезают. Через зеркало я замечаю Станислава Виноградова, приближающегося ко мне осторожными шагами хищника. — Слишком стремительно вы исчезли, Катерина. Дыхание учащается, и в голове становится мутно. Он явно что-то задумал по отношению ко мне. Но что? Что ему нужно? — Знаете, вы слишком скромны и пугливы, — продолжает он, не улыбаясь, но порываясь это сделать, — но и это проходит очень скоро: никто не сможет выжить в обществе денег и власти, не поддавшись их влиянию. Все становятся порочными. Рано или поздно. — Неправда, — широко раскрыв глаза, шёпотом возражаю я. Виноградов снисходительно улыбается, как будто общается с ничего не понимающей маленькой девочкой. — Правда, Катерина. Разве вы могли остаться такой чистой и святой? — с презрительной насмешкой интересуется парень, находясь на расстоянии вытянутой руки. — Перестаньте притворяться. Здесь это теряет всякий смысл. В горле пересыхает, тело совсем меня не слушается, но я нахожу в себе силы сказать: — Я не могу притворяться. Стас фыркает и делает последний шаг, прикасаясь кончиками пальцев к моей спине и заставляя вздрагивать. Его шёпот обжигает сначала ухо, а затем и шею: — Доверься мне. Когда его губы прикасаются к моей коже, когда он прижимается ещё ближе, я прихожу в себя и с ужасом понимаю, что вот она — западня, что нужно как можно скорее убежать. И в голове пульсирует только одна мысль: «Бежать!» У меня получается вырваться. Из гардеробной забираю лёгкую куртку и, поспешно её надевая, буквально вылетаю на улицу. Свежий, прохладный воздух отрезвляет. Страх и заторможенность отпускают меня. Появляется решительность, и я чётко понимаю: немедленно уехать отсюда, пока он не успел догнать, снова подготовить западню. Только один автомобиль из всех стоящих на стоянке с горящими фарами и заведённым двигателем. Окна тонированы. Я со скоростью света мчусь к нему и стучу ладонями в окно со стороны водителя. Всё равно, что подумает сидящий в салоне человек. Сейчас не до этого. В то время как стекло опускается очень-очень медленно, я нервно оглядываюсь по сторонам. Удивлённое лицо Морозова тупо пялится на меня. Рядом с ним сидит незнакомая девушка и злобно барабанит пальцами по коленке. — Максим, пожалуйста, помоги мне, — горячо умоляю я, складывая руки в просящий жест. Он отрывистым басом спрашивает: — Что такое? Но тут чьи-то руки грубо отодвигают меня назад. — Всё в порядке, Макс, — с доброжелательной улыбкой говорит Виноградов, не отпуская свою жертву ни на шаг. Лицо одноклассника проясняется. С искусно подделанным сожалением и тяжёлым вздохом Стас сообщает: — Рад тебя видеть, но мы торопимся. Морозов не скрывает досады, однако перечить не собирается. Я вновь понимаю, что мне грозит опасность, перестаю дышать на несколько секунд, ожидаю продолжения гулянья в клубе, но, к моему удивлению, мы направляемся к автомобилю Виноградова и уезжаем прочь. По пути никто не смеет прервать напряжённую тишину. Парень даже не смотрит в мою сторону, как будто едет один. Через двадцать минут я с облегчением замечаю знакомые ворота, еле слышно прощаюсь и пулей вылетаю из салона.