Ты сделай вдох и ныряй

Двенадцатое октября, пятница. Очень часто, со своего любимого места на балконе наблюдая за светской толпой, собирающейся в нашем доме, я делаю не совсем приятные выводы. Одна девушка радостно улыбается, пока её парень стоит рядом и что-то горячо рассказывает, но стоит ему отойти в сторону, как она облегчённо выдыхает и старается завести разговор с другим человеком как можно скорее. Группа сплетниц с осуждением кивает в сторону молодой особы, указывает на неё недовольными взглядами, морщится, но когда она уверенной походкой подходит к ним и что-нибудь спрашивает, ей с робкими улыбками отвечают. Другой парень бросает страстные взгляды на свою возлюбленную, находящуюся в другом конце зала, в то время как его спутница с потерянными глазами и поникшей головой изо всех сил старается держаться прямо, с достоинством. Этот перечень можно продолжать до бесконечности, ведь уровень человеческого лицемерия бесконечен. И сейчас, грустными, остановившимися глазами уставившись в одну точку, я ни о чём не думаю. Вот так просто: в голове пустота. Надоело замечать с каждым днём, насколько наш мир прогнил, хотя на каждом телеканале уверенно сообщают, что жить стало лучше. Надоело притворяться, что мне нравится та жизнь, которую создал отец и в истинность которой он так яро верит. Надоело чувствовать себя лишней. Хочется лишь спокойствия, тихой радости и искренности. Неужели я так много прошу?.. Видимо, много. Двери отворяются. Человек с ухмылкой превосходства на губах заходит внутрь ленивой походкой, заставляет меня улыбнуться на долю секунды. Это Андрей Евгеньевич Громоносцев, любящий выделяться и не следовать правилам: на нём обычная белая футболка, чёрные джинсы и небрежно зашнурованные кроссовки. Остальные мужчины (они, к слову, одеты в изящные костюмы) поражённо пялятся на вошедшего и, забыв о приличиях, открывают рты, когда рой девушек собирается вокруг нового лица. Учитель французского теряется среди ярких платьев, и я больше не вижу его. Я продолжаю рассматривать каждого в зале и замечаю в самой середине ещё одной толпы лицо, знакомое и чужое одновременно. Стеклянные карие глаза ничего не выражают, смотрят отчуждённо. Губы плотно сжаты в прямую линию. Черты лица застыли в одном выражении — выражении безразличия. Незнакомые люди что-то говорят с явной грустью и сожалением. Владислав Черных пронзительно смотрит на каждого, и каждый замолкает, чувствуя, что все сказанные слова сейчас бессмысленны. Только один раз наши с Владом взгляды перескаются. Он горько улыбается и учтиво кланяется. Я приоткрываю рот, чтобы прошептать тихое «прости», но Влад отрицательно качает головой, поворачивается к балкону спиной и быстрыми шагами уходит прочь. За всю свою остальную жизнь я больше его никогда не видела. Ни разу. Сзади раздаётся голос, который сейчас мне хочется слышать меньше всего: — Добрый вечер, Катерина. — Добрый, — тихо отвечаю я, не оборачиваясь. Виноградов становится рядом. Мы оба избегаем смотреть друг на друга. Мысленно я молю, чтобы он ничего не говорил, не оправдывался, не извинялся за своё поведение в ночном клубе, потому что мне кажется, что все его слова прозвучат не по-настоящему. Он всё-таки прерывает молчание: — Могу ли я надеяться на прощение? Я тихо вздыхаю. Стас продолжает: — Вы мне очень нравитесь, Катерина. Поверьте, я не хотел вас оскорбить. Его ладонь накрывает мою. Я робко смотрю в голубые глаза Виноградова, уже готовая поверить в его искренность, но... Эти глаза не могут скрыть своего безразличия, своего отвращения. Такому человеку, как Станислав Виноградов, нужны доступные девушки, которые не будут «ломаться», которых не нужно добиваться, которые пойдут с ним хоть на край света только из-за привлекательной внешности и красивых слов. Но я не такая. Мягко высвободив свою руку, я прямо смотрю в голубые глаза и интересуюсь, где-то в глубине души удивлясь собственной смелости: — Зачем все эти слова? Виноградов слегка поражён прозвучавшим вопросом, но вдруг сбрасывает маску и спрашивает с открытой насмешкой и завуалированным презрением: — А ты разве не знаешь, как женятся в этом мире? В этот момент к нам подходит телохранитель и сообщает, что отец просит меня спуститься вниз. Спускаясь по лестнице, я рассеянно осматриваюсь по сторонам и размышляю над последними словами Стаса, но никак не могу вдуматься в их смысл. Понимаете... Бывают такие слова, смысл которых очевиден, но ты упорно продолжаешь не видеть его, придумывать что-то другое, совсем постороннее, лишь бы только не верить в ту правду, которая может ранить. Отец пристально рассматривает Андрея Евгеньевича, когда я неслышно подхожу к ним. Громоносцев выглядит расслабленным, насмешливым, слегка скучающим — таким же, как и всегда. — Я слышал, — начинает разговор отец, перед этим сдержанно кивнув мне, — что ваши родители занимаются добычей драгоценных металлов, Андрей. Я робко смотрю на учителя французского и с удивлением замечаю мрачную тень, появившуюся на его лице. Он вежливо объясняет, прямо держа осанку, слегка поднимая подбородок вверх и пряча руки за спиной: — Увы, я не располагаю подобной информацией и ничем не могу быть вам полезен. Отец быстро взглядывает на меня и с властными нотками продолжает допрашивать: — Вы ведь непосредственный наследник, не так ли? Разве вам не должно быть интересно, чем вы будете..? Андрей Евгеньевич повышает голос, который напоминает мне сталь: — Извините, но эта тема мне не приятна. — Очень жаль. Глаза отца похожи на глаза коршуна, который готовится напасть на свою жертву в любой момент, и от этого мне снова становится грустно и противно, и я снова возвращаюсь к пустоте и нежеланию думать. Ситуацию пытается спасти Андрей Евгеньевич: — Знаете, Николай Георгиевич, ваша дочь великолепно танцует. У неё талант. Мужчина усмехается с видом человека, который всё это давно знает, но тем не менее заявляет: — Танцы — бессмыслица. Они могут существовать только как хобби, но не профессия. — Вынужден не согласиться, — тем же стальным голосом возражает Громоносцев. — У каждого свои взгляды на жизнь. Есть люди, которые живут танцами, которые хотят связать свою жизнь с ними, но из-за категорического мнения других отказываются от своей мечты. Это... Они продолжают спорить, и я буквально чувствую возникшее между ними напряжение. Почему они, совсем не знакомые люди, ругаются из-за такого пустяка? Почему они пытаются уколоть друг друга как можно сильнее, дать понять, что противник не прав и ничтожен? И почему люди такие жестокие и обязательно хотят чувствовать себя чуть ли не богами? Кто-то трогает меня за плечо, и я вздрагиваю. Андрея Евгеньевича увлекли в другую сторону и активно расспрашивают о чём-то, млеют под взглядом его карих глаз и пытаются лишний раз прижаться к нему либо привлечь внимание. Отец же пристально вглядывается в моё лицо, сильнее сжимая плечо, и я снова улавливаю взгляд коршуна. Он начинает читать мне нравоучения, но не как родной отец, желающий своему ребёнку только добра, а как жестокий учитель, ищущий свою выгоду. Слова доносятся как будто издалека, как будто говорят не со мной, как будто я во сне и очень скоро проснусь, и буду совершенно в другом месте, более привычном, светлом и родном. Но это только мои мысли — мысли глупой девочки, которая хочет быть счастлива. — Ты не будешь участвовать в конкурсе. — Что? — Ты сообщишь это сегодня же. Отец разворачивается и целенаправленно собирается уйти, но я его обгоняю и преграждаю дорогу. — Почему ты запрещаешь мне? Мужчина ничего не говорит и продолжает свой путь, больно задев меня плечом. В этот момент я понимаю, что мои мечты рушатся, что всё, что так часто представлялось мне перед сном, никогда не осуществится. Для отца я стала чем-то вроде марионетки, которая будет жить только так, как хочет он. Собственную мать я не помню: прошло тринадцать лет с того момента, как она сбежала из светского мира. И именно в этот момент я понимаю, почему она это сделала. Люди, мне холодно. Прошу вас, помогите. Мне холодно, ведь я Совсем одна. Но вместо помощи Со всех сторон твердили: «Ты сильная. Согреешься сама». * * * Тринадцатое октября, суббота. — Старолинская, ты так и собираешься молчать? Собравшись с духом, я делаю глубокий вдох, резко поднимаю голову и... и чувствую, что не могу найти в себе сил, чтобы сказать Андрею Евгеньевичу всего лишь одну короткую фразу. — Слушай, если я тебя смущаю, то я могу выйти. В его голосе слышится желчь. После вчерашнего приёма он превратился в озлобленного, ничем не довольного и отпускающего едкие замечания старикашку. Где-то в глубине души я, может быть, и догадывалась, что эта перемена была связана не со мной, а с напоминанием о родителях Андрея Евгеньевича, но всё равно искала причины именно в себе. — Екатерина Николаевна, нам пора, — угрюмо замечает телохранитель. После этой короткой реплики во мне что-то переключается. — Я не смогу участвовать в конкурсе, — скороговоркой выпаливаю я. Учитель молчит слишком долго. Телохранитель больше ничего не говорит. Невыносимо раздражают тикающие на стенке часы. Через открытое окно в кабинет врываются звуки с улицы: тонкие женские голоса, грубый бас мужчин, звонкий смех детей, шуршание опадающей листвы, пронзительное карканье ворон, шум автомобилей. А в этой маленькой комнатке время как будто останавливается, и всё, что произойдёт дальше, зависит только от сидящего в учительском кресле молодого парня. Наконец, я заставляю себя украдкой взглянуть на Андрея Евгеньевича. Его руки лежат на столе, а пальцы сцеплены в замок. Губы недовольно поджаты. Волосы, как всегда, распущены и слегка растрёпаны, и некоторые пряди лезут в глаза и идеально прямыми линиями пересекают лоб. Карие глаза смотрят в одну точку спокойно, но даже тени задумчивости в них нет — есть только что-то непонятное, чего я постичь не могу. Рубашка молочного цвета плохо выглажена, и первые несколько пуговиц растёгнуты. На запястье правой руки всё та же красная нить. Очень быстро он подскакивает с места, и я вздрагиваю и делаю несколько шагов назад. Громоносцев смотрит на меня с такой горечью, что я чувствую себя провинившейся маленькой девочкой. Он начинает говорить, перескакивая с итальянского на французский: — Старолинская... Ты ведь живая... Живая! Твой отец ещё не до конца убил в тебе желание жить и мыслить не так, как хотят другие, а по-своему. Ты же сама чувствуешь, что иногда вырываешься из-под контроля, поступаешь не по написанным для тебя правилам!.. Неужели ты хочешь стать такой же, как и Пантелеева? Она полностью потеряла саму себя, пожертвовала собой ради отличной учёбы, безукоризненных манер и довольных реплик её родителей о том, какая «умница» их дочь. А ведь главное в этой жизни отнюдь не деньги и не признание общества, а то, найдёшь ли ты себя или нет. Я дрожу от переизбытка чувств, широко раскрытыми глазами смотря на Андрея Евгеньевича. Утомлённый своими мыслями, он тяжело опускается в кресло, но карие глаза по-прежнему не перестают исподлобья вглядываться в моё лицо. — Ты только скажи сама себе, Старолинская, — говорит он хриплым, напряжённым голосом, — да или нет. Телохранитель грубо хватает меня за руку. — Екатерина Николаевна, пойдёмте. Да или нет? — А вы, так называемый учитель, сегодня же будете уволены. Не сомневайтесь. Из дальних уголков подсознания всплывает фраза, которую я раньше где-то слышала: «"Нет" может разозлить их, но сделать свободной тебя. Может быть, раньше тебе не говорили, но твоя свобода важнее их гнева». — Нет, — чуть слышно говорю я. Всё происходит как во сне: неприятная ладонь телохранителя больше не сжимает мою руку; учитель с привычной самоуверенностью говорит несколько слов на ухо мужчине, который сразу же с деланной гримасой боли падает на пол, имитируя обморок; другая ладонь, приятная наощупь, нежно сжимает мою; меня ненавязчиво, но поспешно тянут за собой, а я не сопротивляюсь. В постороннем автомобиле приятно пахнет лавандой. Рядом, на месте водителя, сидит Андрей Евгеньевич и уже ловко везёт нас куда-то. Есть одно странное состояние, когда не знаешь, что тебя ждёт впереди, когда хочешь думать, анализировать, но не можешь, когда совершаешь глупость за глупостью и не задумываешься над последствиями, когда ещё точно не знаешь, но наверняка догадываешься, что больше твоя жизнь не будет такой, какой была раньше, — именно в этом состоянии и нахожусь сейчас я, сидя в автомобиле учителя французского и наслаждаясь запахом лаванды, и совсем не хочу из него выходить. — Старолинская, — зовёт он. — Да? — Хочешь один совет? Не думай — наслаждайся. Я улыбаюсь, откидываясь на спинку кресла и слегка прикрывая глаза. Наивно уточняю: — Потому что думать вредно? Андрей Евгеньевич усмехается. — Потому что сейчас думать не надо. В голове крутится миллион вопросов, которые мне бы хотелось задать, но выбрать один, самый важный и подходящий, трудно, поэтому я цепляюсь за первый попавшийся: — Почему вы мне помогаете? — Потому что я был таким же, как и ты. И отчего-то я ему верю и больше не задаю вопросов, отвернувшись к окну и пытаясь представить себе совсем другую жизнь, новую, свободную, без вечного контроля отца, с верными друзьями и любимым человеком. Самое грустное, что у меня не получается.