Ты сделай вдох и ныряй

Не пытайся топить своё горе в вине. Оно умеет плавать. Миранд.

Двадцатое октября, суббота. Сколько бы я ни сидела над белоснежным листом бумаги, сколько бы ни заносила ручку, думая, что знаю, как начать предложение, сколько бы ни прокручивала в своей голове тот переломный момент в моей жизни, у меня не получалось написать ни единого, даже самого короткого и простого, предложения. В первые дни я просто не находила слов для того невероятного калейдоскопа чувств, который испытывала. Разве по-настоящему значимые события можно описать? Их нужно только прочувствовать, прожить ещё раз. Но сейчас, спустя неделю, я точно могу сказать, что готова записать тот вечер. Пусть это будет нелепо. Пусть не блещет писательским мастерством. Зато это будет настоящим. В ту пятницу, тринадцатого октября, Андрей Евгеньевич повёз меня в ирландский паб. Да, это так: учитель ввёл свою несовершеннолетнюю ученицу в дурное общество, как бы сказал отец. Но в тот вечер Громоносцев не был моим учителем, а я — его ученицей. Я не знаю, кем мы были друг для друга. Может быть, случайными людьми, которые всё поняли без задушевных разговоров. Может быть, только сумасшедшими, которые не знали, что творят. А может, только теми неисправимыми романтиками, надеющимися на лучшую жизнь. Всего неделю назад, до того как переступить порог паба со странным названием «Утешение», я думала, что там собираются одни пьяницы, полностью разрушившие свою жизнь, жалующиеся на всё на свете, ненавидящие любого подошедшего к ним человека и желающие только напиться до беспамятства. Но каково же было моё удивление, когда я увидела совсем не то, что мне рассказывал отец. * * * Неделю назад. Здесь тепло. В воздухе стоит запах хмеля, который идеально подходит под эту атмосферу и не вызывает во мне никакого отвращения. Играет весёлая музыка. Люди (в основном мужчины) сидят за столиками, смеются и разговаривают о чём-то с тем дружелюбием и вниманием, какого очень часто нам не хватает. Некоторые пляшут под аплодисменты других. Но все, без исключения все, улыбаются. Андрей Евгеньевич стоит где-то позади, и я слышу его хриплый голос: — Иногда стереотипы общества рушатся, Старолинская. Иногда общество создаёт их для того, чтобы другие, вроде тебя, не могли добраться до той простой истины, которая бы в корне изменила это самое общество. Я круто поворачиваюсь. — А вы? Под какой стереотип подходите вы? Он улыбается. Без насмешки. Открыто. Прямо. По-настоящему. А его карие глаза, которые загорелись непонятным мне огоньком после появления в пабе, как будто говорят: «Нет, Старолинская, я спокойно читаю тебя, хотя ты яро отпираешься от этого, но прочитать себя я никогда не позволю». * * * Я буквально падаю на стул, тяжело дыша после до безумия быстрого и зажигательного танца с Мишей — другом Андрея Евгеньевича. Учитель искоса на меня поглядывает, спокойно потягивая из своего стакана воду со льдом и сидя на стуле в расслабленной позе. Меня, по правде говоря, заставили и силой вытащили на середину зала. Все взгляды сразу же устремились в нашу сторону, а разговоры замолкли. И после того как Миша с насмешливым видом показал мне несколько затейливых движений, думая, что я не смогу повторить даже одного, после того как я повторила всё в точности до малейшего жеста, — после этого я поняла, что именно потеряла за все годы повиновения отцу. И стало так легко, будто огромная гора свалилась с плеч. Так вот, Миша садится напротив меня. Его дыхание нормальное, разве что щёки слегка румяные. Я догадываюсь, что такие пляски вошли у него в привычку. — Знаешь, Андрей, повезло тебе, — неожиданно говорит парень. — Девушка у тебя скромная, красивая, прекрасно танцует, не строит из себя королеву. Цени её. Мне кажется, больше ничего для счастья и не надо. Я густо краснею и стараюсь не смотреть ни на того, ни на другого. — Извините, я обещал один танец Лике. Миша подмигивает на прощание и ловко пробирается к блондинке, весело улыбающейся и смотрящей на него с прищуром. Когда они под шумные выкрики остальных начинают танцевать, Андрей Евгеньевич бездумно вглядывается в одну точку перед собой и говорит, ни к кому конкретному не обращаясь: — Год назад у него ребёнок в аварии погиб, а жена с горя повесилась. По коже пробегает дрожь. Я нахожу глазами Мишу и смотрю на его жизнерадостную улыбку, живые глаза, вспоминаю, какие хорошие слова он говорил на протяжении всего вечера, как он улыбался всем. Как настолько хороший человек мог пережить такое и остаться в здравом рассудке, не сделать с собой ничего? И в следующую секунду перед глазами появляется образ Влада. — Вот он и пришёл сюда, — продолжает Громоносцев, и я не могу понять, что за эмоции в его голосе. — Он хотел найти здесь утешение... но нашёл немного не таким, каким его представлял. — Я не понимаю, — нахмурившись, честно признаюсь я. — Он хотел уйти в запой, Старолинская, но здесь другие правила, другое утешение, — кратко поясняет Андрей Евгеньевич. Больше вопросов я не задаю. * * * Когда мы едем обратно, я изо всех сил пытаюсь держать глаза открытыми и не уснуть. Несмотря на моральную разбитость и полное отсутствие сил, я счастлива. Тихо радуюсь сегодняшнему вечеру, жадно вдыхаю запах лаванды в машине Андрея Евгеньевича, не хочу, чтобы этот момент заканчивался, и живу им так, будто он будет длиться бесконечно. А что ещё остаётся в жизни? Всё состоит из маленьких моментов, небольших отрезков времени, которые в сумме дают месяцы, потом годы. Главное, чтобы таких счастливых моментов было как можно больше. Уже давно нужно было вернуться домой. Уже давно отец поднял тревогу по поводу того, куда делась его дочь. Уже давно телохранитель получил выговор. После последней мысли я заставляю себя взбодриться и спрашиваю: — Что вы ему сказали? — Старолинская, я не умею читать мысли. — Телохранителю, — отчаянно раскрывая глаза и борясь со сном, говорю я. Андрей Евгеньевич спокойным, будничным тоном отвечает: — Я сказал, что Николай Георгиевич будет не в восторге, если узнает одно очень интересное обстоятельство. Или это я такая глупая, или Громоносцев говорит загадками, но я не могу вникнуть в смысл сказанного. — Какое обстоятельство? — Без понятия. И вдруг, в порыве чувств, я заливаюсь громким смехом, закидывая голову назад, чувствуя наворачивающиеся на глаза слёзы и отрывистую боль в животе. У всех бывают ситуации, когда смеёшься из-за какой-то глупости и думаешь: «Надо перестать, немедленно нужно перестать», — а перестать не можешь и чувствуешь себя ужасно неловко, но вместе с тем понимаешь: хотел бы вот так смеяться как можно чаще. Успокоившись, я украдкой смотрю на учителя. Он тоже улыбается, но отчаянно пытается этого не показывать. — Никакого обстоятельства могло и не оказаться, — замечаю я, — и вы бы оказались в смешной ситуации. — В этой жизни, Старолинская, очень часто приходится рисковать. Можно сказать, мы рискуем каждый день, принимая то или иное решение; каким бы мелочным оно ни казалось на первый взгляд, именно от него-то и зависит, что будет происходить дальше в нашей жизни. Я снова чувствую себя глупо. Раньше мне казалось, что я многое знаю, многое понимаю, но Андрей Евгеньевич каждый раз находит разумный ответ на каждый мой выпад. * * * Я почти дома. Осталось только нажать на небольшую кнопку, а потом уж начнётся всё самое интересное. Но лучше об этом не думать. — Старолинская, — глухо доносится до меня голос Андрея Евгеньевича. Я поворачиваю голову влево, где, как мне кажется, и должен находиться Громоносцев. Его лицо очень близко, всего в двадцати сантиметрах от моего, а карие глаза широко раскрыты и смотрят со странным лихорадочным блеском, не мигая. Он раскрывает губы, но вдруг я, совершенно не подумав, говорю то, что мне резко захотелось сказать: — «Иногда приходит в тебя такое чувство, что ты что-то в этой жизни упустил. Что-то важное». А у меня такое чувство всегда. Вы понимаете? Он молчит, всё ещё пристально вглядываясь в моё лицо. — Решилась? — напряжённо спрашивает Андрей Евгеньевич. — Решилась, — моментально отвечаю я. Он кивает и говорит: — Будет трудно. — Но вы же справились. Я точно не знаю, не вижу, но мне кажется, что Андрей Евгеньевич улыбается. — «Тыкай» мне, Старолинская, а то двойку в четверти поставлю. — Не поставите, — недоверчиво возражаю я. — Хочешь проверить? — со стальными нотками спрашивает учитель, а затем, услышав в ответ только испуганную тишину, тихо смеётся. Очень не хочется, чтобы этот бессмысленный диалог заканчивался. Готова отдать всё, чтобы постоять ещё хоть несколько минут, лишь бы не переступать порога собственного дома. — Иди, Старолинская. Ты должна. Чем дольше оттягиваешь, тем слабее становишься. И я с какой-то отчаянной решимостью жму на звонок. * * * Сегодня последний учебный день перед каникулами. Учителя бегают с этажа на этажа, из кабинета в кабинет, заполняют журналы, протоколы и все остальные бумажки, а ученики лениво идут на уроки, отсчитывая минуты до конца этого учебного дня, чтобы можно было выйти из гимназии и с облегчением выдохнуть. Почему-то все с таким нетерпением ожидают этой жалкой недели осенних каникул, как будто от этих семи дней зависит их жизнь. Всё это глупости, честное слово. В кабинете, как всегда, шумно. Кислицына что-то горячо доказывает небольшой группе собравшихся около неё одноклассниц. Морозов с пафосным видом закуривает сигарету, несмотря на предупреждение учителя биологии написать жалобу директору, и с интересом рассматривает выпускаемые колечки дыма. Яна Кураева тихо сидит в сторонке, сжавшись в комочек, как маленький испуганный котёнок, который боится всего мира. Мила ещё в начале недели пересела за другую парту, никак не аргументировав. Но, знаете, я не почувствовала ни досады, ни разочарования, ни грусти. Мы были так называемыми друзьями, которые общались между собой только потому, что больше не с кем было общаться. Теперь уж это не имеет совсем никакого значения. Через несколько минут начнётся урок французского языка, которого на этой неделе ещё не было. Вместо того чтобы усердно повторять предыдущую тему, я рассматриваю пейзаж за окном: небо ярко-синее, такое синее, что аж глаза начинают болеть; на деревьях ещё есть потускневшие жёлтые, бордовые, красные, даже зеленоватые листья, мягко отделяющиеся от веток и причудливо кружащиеся в воздухе; на асфальте сухо, лишь изредка можно заменить небольшие лужицы или островки тягучей грязи. Мысленно я уже иду по улице, глубоко вдыхая свежий, уже морозный воздух. Моё состояние идиллии прерывает Кристина Черниковская. — Ах, Старолинская, как жаль, что ты не сможешь участвовать в конкурсе в очередной раз. Из-за тебя многие танцоры потеряли свой шанс. Я смотрю на неё исподлобья, но ничего не отвечаю. — Может, тебе и вовсе больше не участвовать? Из года в год повторяется одно и то же, и совсем скоро твою заявку и вовсе не станут принимать. Я прерывисто вздыхаю и прикрываю глаза. Мне нечего ответить. Совсем нечего. И от этого я чувствую какое-то отчаяние, граничащее с нервным срывом. Ситуацию спасает звонок на урок. Спустя несколько секунд входит Громоносцев, бодрый, светящийся от тихого счастья, понятного только ему, с пляшущими чёрными угольками в карих глазах. Он становится напротив среднего ряда, скрещивает руки на груди, самодовольно усмехаясь, и интересуется: — Кто-нибудь мечтает участвовать в олимпиаде по французскому? Молчание. — Так и знал, что не хватит целого кабинета, чтобы усадить всех желающих. Кто-то тихо хихикает. Другие перешёптываются между собой. Андрей Евгеньевич ничего не говорит по этому поводу и объявляет, направлясь к учительскому столу: — Старолинская, твои знания французского увеличились на целый процент, и именно поэтому на олимпиаду пойдёшь ты. Украдкой улыбаюсь, потупив глаза. Конечно же, учитель снова шутит: после упорных занятий на протяжении одного месяца я с радостью заметила, что стала намного лучше разбираться в грамматике этого языка, хотя раньше никак не могла усвоить этот предмет. Тут нечего удивляться. Всё дело в мотивации. Я поставила перед собой конкретную цель: доказать Андрею Евгеньевичу, что я вовсе не безнадёжна, как он сказал на самом первом занятии. К тому же, саркастические замечания и издёвки только подстрекали меня к более решительным действиям. Так что, если человек чего-то захочет, он обязательно это сделает, и никакие посторонние обстоятельства ему не помешают. Андрей Евгеньевич громко говорит, заметив мою улыбку: — Старолинская, у тебя слишком хорошее настроение. Надо его испортить — иди к доске. После урока учитель просит меня задержаться. Как только за последним учеником закрывается дверь, выражение лица Громоносцева резко меняется: из довольного и радостного оно превращается в серьёзное и строгое. Я стою напротив него, опустив голову, и распущенные волосы закрывают моё лицо. Я чувствую, что сейчас будет неприятный разговор, но понять, с чем он будет связан, трудно. — Ты считаешь себя сильной? Я растерянно смотрю на Андрея Евгеньевича, надеясь увидеть хоть какой-нибудь признак подвоха или скрытой мысли, но он непроницаем и смотрит по-прежнему пристально, серьёзно. Он снова повторяет вопрос, и мне не остаётся ничего другого, кроме как тихо ответить: — Нет. Парень делает несколько стремительных и резких шагов вперёд. Его ледяные пальцы хватают мой подбородок, поднимают голову. Я испуганно смотрю на него, и почему-то в голове проносится ситуация в туалете ночного клуба. — Именно потому, что ты не считаешь себя сильной, все люди позволяют вытирать об тебя ноги, — раздражённо говорит Андрей Евгеньевич, и я чувствую его тяжёлое дыхание. — Они видят, что ты никак не сопротивляешься, и повышают свою самооценку тем, что понижают твою. Катя, эти истины — ничто без действий. Он хмурится и слегка отстраняется от меня, и поднимает волосы, чтобы увидеть правую щеку, которую я так отчаянно прятала целую неделю. Я поспешно убираю руку Андрея Евгеньевича и избегаю смотреть на него. — И ты позволила?.. Старолинская! Громоносцев вылетает из кабинета и с бешенством захлопывает за собой дверь так сильно, что звенят стёкла окон. А мне кажется, что этот хлопок — очередная пощёчина, только более ощутимая, моральная, а не физическая. И в тот же вечер, выслушивая длинную нотацию отца, я вдруг отчётливо, ясно понимаю, что жить так больше нельзя. Нужно меняться. Нужно действовать. Понимать, думать, философствовать — это одно, а рисковать всем, совершать необдуманные поступки, не знать, какие будут последствия, но всей душой стремиться к изменениям и воплощать их в жизнь — это совсем другое.