Ты сделай вдох и ныряй

Двадцать четвёртое октября, среда. Очень трудно решиться на какой-то отчаянный шаг. Думаешь об одном и том же, бродишь вокруг да около своего порыва, рассматриваешь его то под одним, то под другим углом, пытаясь найти преимущества и недостатки, и пытаешься ответить на один-единственный вопрос: а надо ли? В такие моменты остро ощущаешь всё, что происходит вокруг, и кажется, будто чувствительность повысилась в разы, и поэтому внимательно прислушиваешься ко всему, наблюдаешь за каждым и ищешь в других людях ответ на вопрос, известный только тебе. Зачастую находишь. После последнего дня каникул я погрузилась в состояние, когда всё безразлично, когда человек будто бы образует вокруг себя плотный кокон, не впуская никого и думая только о том, что прочно засело в голове. Только после вчерашнего звонка Андрея Евгеньевича (почему-то только ему удалось поднять мне настроение за те несколько дней беспросветной грусти), после его фразы: «Видишь, Старолинская, я тебя уже частично испортил. Ты не боишься представить себе, что будет дальше?» — я вдруг очнулась. Я не помню, что сказала ему в ответ. Не помню, звонил ли он после этого. Не помню, что делала в тот день. Я только помню ощущение смелости и жуткого желания действовать. Раньше я никогда бы не подумала, что на следующий день после такой, казалось бы, невинной фразы перекрашу волосы из ненастоящего чёрного цвета в свой натуральный — рыжий. Раньше я вряд ли бы включила музыку на полную громкость, несмотря на крики прислуги и их бесплодные попытки выключить ноутбук. Раньше я бы ни за что в мире не открыла свой шкаф, не схватила бы в охапку те вещи, которые мне никогда не нравились, и не выбросила бы их в окно. Раньше я никогда бы не подумала, что смогу общаться с учителем так свободно, так легко, что именно он подтолкнёт меня к изменениям. Но знаете, что? Я нисколько не жалею. По крайней мере, пока что. А сейчас, пока я пишу эти строчки с быстро бьющимся сердцем и пульсирующими висками, горничная пытается навести порядок в моей комнате и в порыве чувств взвизгивает: — Екатерина Николаевна, вы сумасшедшая! Я отрываюсь от дневника, внимательно смотрю на неё и с сочувствием улыбаюсь. — Нет, это раньше я была сумасшедшей, а теперь я просто счастливая. Она ничего не отвечает. Конечно же, она думает, что это всего лишь прихоть маленькой разбалованной дочери влиятельного бизнесмена. О, как же далека она от правды! Но так уж устроен мир, и зачастую люди видят только всё поверхностное, а другое, глубокое и настоящее, либо просто не замечают, либо не хотят замечать. * * * Двадцать пятое октября, четверг. Я никогда не любила ходить по магазинам. Это всегда было для меня страшной пыткой, когда специально подобранные эксперты выбирают то, что больше всего подойдёт к моему типу лица или фигуры, а не то, что нравится мне. Это как читать книгу по школьной программе, умирать со скуки и хотеть выбросить её в окно, но продолжать мучиться только потому, что кто-то сказал, будто так нужно. Но вчера, впервые в своей жизни, проходя между длинных стеллажей с аккуратно сложенной одеждой, прикасаясь к мягким тканям на вешалках и замечая учтивую улыбку консультанта, я не чувствовала раздражения или недовольства. Оказывается, всё дело не в том, что я не люблю ходить по магазинам, а в том, что раньше я делала это не по собственному желанию: любая работа обретает смысл и приносит счастье, если делаешь её с наслаждением. Всё так просто. Так почему же раньше я всё усложняла до размеров всемирной катастрофы?.. Сидя на стуле в позе лотоса и скептически оглядывая внутреннее содержимое шкафа (которое мне, к слову, теперь нравится намного больше), я думаю совсем о другом. На самом деле мыслей много. Они сменяются в моей голове бешеным ураганом. Тем не менее, я стараюсь ухватиться за одну и довести её до конца. Именно из-за этого и возникают все проблемы: люди слишком много думают. На телефон приходит сообщение. Кроме Андрея Евгеньевича, мне некому писать, но всё же я вздрагиваю, когда вижу его имя. «Старолинская, тебе стоит зарегистрироваться хоть в какой-нибудь соцсети: пора наполнить твою жизнь бессмысленностью». Я улыбаюсь краешками губ и собираюсь написать ответ, как телефон снова издаёт пронзительный звук. «Хотя... Лучше не надо. Не хочу, чтобы ты увидела мои страшные фотографии». Я заношу пальцы над клавиатурой и почти сразу же убираю их. Странно. Я чувствую себя такой спокойной, счастливой, расслабленной. Хочется улыбаться, творить какие-нибудь безумства, танцевать в ирландском пабе с Мишей, находиться на уроке французского языка и слушать проницательные замечания Андрея Евгеньевича — да что угодно, лишь бы не сидеть на одном месте, среди всей этой бесполезной роскоши! «Спасибо вам, Андрей Евгеньевич». В комнату стучится и заглядывает горничная. — Екатерина Николаевна, ужин готов. — Сейчас спущусь. Сделав глубокий вдох и отложив телефон в сторону, я подхожу к шкафу. Не имеет значения, какое платье я надену, какую причёску впопыхах сделаю, насколько внимательно буду слушать за ужином приехавшего из очередной командировки отца. Важно то, смогу ли я сохранить это состояние безмерной радости и храбрости и не сдаться под напором мужчины, сидящего сейчас в столовой. Когда я вхожу, он отрывается от газеты и смотрит на меня, как обычно, своими серыми глазами с холодностью и непроницаемостью. Это длится всего лишь долю секунды. Его лицо резко краснеет, затем так же стремительно бледнеет. Губы немного вздрагивают, как будто он хочет что-то сказать, но не может. Серые глаза медленно моргают и быстро возвращают себе прежнее выражение. Отец сдержанно указывает на стул и закрывается от меня газетой. Я кое-что понимаю именно в тот короткий промежуток времени, когда отец позволяет себе слабость. Я понимаю, что каждый из нас хоть раз в жизни носил маску. Причины разные: не было желания рассказывать о своих проблемах, хотелось казаться кем-то другим, или же просто устал от самого себя. А есть люди, которые носят маску постоянно. Именно они самые несчастные. Ну, подумайте сами: разве счастливому человеку обязательно притворяться? Ему всё равно на осуждение окружающих. Он живёт не для того, чтобы бояться услышать в свой адрес колкое слово, а для того, чтобы прожить свои годы не зря. Я каждый день удивляюсь сама себе. Откуда во мне столько усталости и философии? Почему семнадцатилетняя девочка чувствует себя как древняя старуха, которая прожила как минимум восемьдесят лет и повидала на своём веку много всего? Ответ есть. Он очень прост и очевиден, но почему-то люди особо о нём не думают: возраст — это обычное бессмысленное число, отсчитывающее дни до нашей смерти. Вот и всё, и нечего тут долго думать и философствовать. Во время ужина мы молчим. Я не смотрю на отца и не знаю, смотрит ли он на меня. Я не могу заставить себя посмотреть на него. После ирландского паба у нас был неприятный разговор. Я никогда не забуду, как отец поднял руку на собственную дочь. Такие вещи не забываются. Он первым прерывает молчание: — Катерина, не смей общаться с этим человеком. Его голос не дрожит. Он такой же, как и всегда. Неужели у некоторых людей совсем нет чувств? — Конечно, не буду. Мне никогда не нравился Виноградов. — Катерина! Отец бьёт кулаком по столу — я смотрю на него исподлобья. Резкая искра страха и нежелания подчиняться. Это как ударная волна: быстро проходит, наносит тяжёлый урон и так же быстро исчезает. Только вот последствия бывают самыми разными и долго не отпускают. — Ты будешь общаться со Стасом, — медленно приказывает он, и вторая его рука тоже сжимается в кулак, — иначе... — Иначе что? — резко спрашиваю я. — Что ты мне сделаешь? Ты и так испортил мне жизнь. Учёба, светские приёмы, Виноградов... Что дальше? Неужели тебе мало? — Не забывай, что я твой отец, — жёстким голосом говорит он, медленно поднимаясь с места и нависая надо мной огромной скалой, — а ты — моя дочь. Ты обязана слушать то, что я тебе говорю, Катерина. Это был последний раз, когда я прощаю тебе очередной промах. Но если ты вытворишь что-нибудь ещё, потом не раскаивайся и знай: я тебя предупреждал. По всему телу проходит дрожь, с которой я ничего не могу поделать. Здравый рассудок кричит: «Подчинись! Будет же хуже!» — но в то же время душа — она вообще существует? — твёрдо говорит: «Подчинишься сейчас — больше шанса измениться не будет». Когда я смотрю туда, где должен находиться отец, его там уже нет. В столовой пусто. Только дворецкий бесшумно передвигается из одной комнаты в другую, отснося пустые тарелки и не решаясь спросить у меня что-нибудь. Я слышу отдалённую мелодию звонящего телефона, которая стремительно приближается. Горничная быстрыми шагами заходит в столовую и нерешительно, отвернувшись от аппарата, протягивает мне его, как будто она вовсе и не смотрит, кто звонит. Кого она пытается обмануть? Но ничего интересного она бы всё равно не увидела: звонит неизвестный номер. — Алло. — Как приятно слышать ваш голос, Катерина, вы даже представить себе не можете. Только этого ещё не хватало. — Знаете, — продолжает Виноградов своим наигранным, до тошноты приятным и вкрадчивым голосом, — мы с вами очень редко видимся и общаемся. Мне бы хотелось это исправить. Я откидываюсь на спинку стула и делаю глубокий вдох. Мне нужно что-то сказать ему в ответ, но я сомневаюсь: дерзить или лучше прикусить язык? Недавний разговор с отцом действует на меня отрицательно, заставляя снова сомневаться в правильности своих решений. — А ещё кое-что, Катерина... — говорит он. — Вы хорошо провели время с Громоносцевым в пабе? Вам понравилось? В книжках часто описывается, как сердце пропускает удар в критических ситуациях. Ничего подобного. Я только чувствую, как изнутри всё холодеет, а в голове только один вопрос, только один: как? — Простите, у меня нет возможности сводить вас в такое заведение, поэтому я приглашаю вас в ресторан. — Я не... — Отлично, я заеду за вами в понедельник. До встречи. Он бросает трубку. Гудки больно режут слух, и телефон с глухим стуком в очередной раз падает на пол. И что теперь делать, Катишь? Ты упустила свой единственный шанс, когда можно было сказать ему грубо, но честно о том, как ты сильно его презираешь и не хочешь слышать его голос. А теперь остаётся надеяться, что какое-нибудь чудо спасёт тебя от неприятного времяпровождения с Виноградовым. Невольно возникает ещё один, очередной вопрос: а бывают ли чудеса? На телефон приходит несколько сообщений. Конечно же, от учителя французского. «Сколько можно повторять: я не Андрей Евгеньевич, а Андрей!» «И тебе не стоит меня благодарить, Старолинская». Я искоса смотрю в сторону горничной и дворецкого, которые суетятся рядом и пытаются незаметно прочесть эти две строчки. Я блокирую телефон и выхожу из столовой. «Но почему?» Андрей Евгеньевич не отвечает. В его стиле. Нечего расчитывать на запоздалый ответ, но всё же я поднимаюсь в свою комнату и ещё долго проверяю телефон на наличие новых сообщений. Люди очень часто так поступают: знают, что другому человеку нет до них дела, но всё равно ждут или звонка, или сообщения, тешат себя ложными надеждами, придумывают ситуации и диалоги, которые никогда не произойдут. Только вот почему-то, несмотря на всю глупость, я не могу заставить себя не думать о Громоносцеве. Именно сейчас, когда он так сильно нужен мне, его нет рядом. Пусть он бы снова шутил своими обидными и язвительными шутками, пусть смотрел бы своими карими глазами с насмешкой и превосходством, пусть небрежно закуривал бы сигарету, совсем не заботясь о своём и чужом здоровье, пусть нехотя философствовал бы и показывал жизнь — я бы стерпела всё это, лишь бы только не чувствовать себя такой одинокой, но вместе с тем счастливой. Оказывается, счастье и одиночество — это не такие уж и несовместимые понятия. * * * Двадцать шестое октября, пятница. Как и обычно, вечер пятницы проходит скучно, в окружении людей, которые, несмотря на свою физическую близость, на самом деле находятся очень далеко от меня. Отец общается с очередными партнёрами и пытается заключить выгодную сделку, что даётся ему без особого труда, если судить по довольной усмешке. Больше знакомых лиц не видно — я медленно брожу в одиночестве, и до моего слуха долетают обрывки фраз. — Что вы думаете по поводу недавних выборов в США? Если честно, я с удовольствием и нетерпением ждал победы... — Вчера он застал свою жену в ресторане с собственным секретарём. Подумать только! Никто даже не догадывался об их романе... А как тебе моё новое платье?.. — Мой сын в этом году заканчивает школу. Мы никак не можем решить, куда его лучше отправить — в Оксфорд или Гарвард, а он хочет стать фотографом! Какой вздор иногда приходит в голову молодым людям, вы согласны?.. — Завтра мы устраиваем приём в честь одной важной персоны, которая польстит нас своим визитом. Могу только сказать, что она известна во всём мире и не хочет раскрывать свою личность до самого приезда. Надеюсь, вы примете наше приглашение?.. — Как этот выскочка Старолинский осмелился пригласить сюда свою новую пассию? О времена, о нравы! На последней реплике я резко останавливаюсь и поворачиваюсь в сторону женщины, которая сказала эти слова с явным презрением, ненавистью и высокомерием. Она страдает от излишнего веса, на её голове возвышается чудаковатая причёска (кажется, будто эта башня в любой момент упадёт), а тесное платье вот-вот готово разойтись по швам. Женщина стоит ко мне спиной и обмахивается веером. Случайно мой взгляд падает на входную дверь, и я понимаю, о чём говорила незнакомка. Отец стоит около молодой девушки, которой можно дать не более двадцати пяти лет, и целует ей руку, при этом он смотрит ей в лицо. У неё чересчур резкие черты лица, курносый нос, искусно нарисованные брови. Каштановые волосы крупными локонами спускаются по спине девушки. Её светло-карие глаза, цвет которых приближается к песку, смотрят лукаво, хитро. Красное платье идеально подчёркивает её фигуру и оголяет округлые плечи. Гости искоса поглядывают в сторону дочери «этого выскочки Старолинского». Видимо, они ожидают увидеть такое же осуждение или растерянность, или слёзы, чтобы нашлась новая тема для обсуждений, но этого они уж точно не дождутся. Нужно держать себя в руках, несмотря ни на какие обстоятельства. Окружающим не важно, что ты чувствуешь; лишь бы только была пища для сплетен. Они направляются ко мне: отец величаво держит осанку, не обращая абсолютно никакого внимания на шёпот высшего света, а девушка улыбается каждому — и невольно приходится лицемерно отвечать на эту улыбку. — Катерина, это Полина Владимировна. С этого дня она будет жить в моём доме. Сначала я вспоминаю маму. Сердце неприятно колит. А потом приходит понимание того, что он мог сказать: «С этого дня она будет жить в нашем доме», — но не сказал. Складывается ощущение, будто меня безжалостно ударили в грудь. — Очень приятно познакомиться. — Взаимно, — сдавленно отвечаю я. — Вам бы не следовало надевать настолько вызывающее платье в вашем возрасте, — вкрадчиво замечает Полина Владимировна. Отец, до этого полностью поглощённый лицезрением молоденькой девушки, критически осматривает меня и с упрёком заявляет: — После приёма ты должна выбросить это платье, Катерина. Нужно думать, прежде чем что-либо делать. — Да, отец, — тихо отвечаю я и опускаю глаза. Только бы не заплакать. Нельзя, Катишь. Нельзя. Нужно держаться. Подумай хотя бы об Андрее Евгеньевиче. Что бы он сказал тебе в такой ситуации? Что бы посоветовал? «Именно потому, что ты не считаешь себя сильной, все люди позволяют вытирать об тебя ноги». Я заставляю себя восстановить ровное дыхание и поднять голову. Отца рядом уже нет. Мы с Полиной Владимировной остаёмся одни, а остальные гости уже не замечают нашего существования, начиная шептаться за спиной и придумывать всякие дурацкие сплетни. Девушка приближается ко мне настолько близко, что теперь я чувствую приторный запах её духов, от которого кружится голова и создаётся впечатление, что сейчас стошнит. На её красивых губах играет улыбка, и, наконец, до меня доходит, что здесь не так: эта улыбка пустая. В ней нет ни злобы, ни насмешки, ни радости, ни нежности, ни грусти, ни даже безразличия. Только пустота. Бесконечная пустота бесконечно пустого человека. Полина Владимировна наклоняется к моему уху и шепчет: — Если ты думаешь, что Николай Георгиевич будет относиться к тебе лучше с моим появлением в его доме, то ты ошибаешься. Я сделаю всё возможное, чтобы такая наглая девчонка, как ты, больше не позволяла себе никаких вольностей. Твой отец теперь мой. При последних словах в её голосе слышится злорадство и самодовольство. «Змея», — мелькает быстрая мысль. — Нет, — тихо отвечаю я и делаю несколько шагов назад. — Вы что-то сказали? — переспрашивает Полина Владимировна, еле сдерживая себя в руках. Ещё чуть-чуть — и её лицо искривится в злобную гримасу. — Идите к чёрту, — говорю я одними губами. Пассия отца уже собирается поднять крик и устроить сцену, но вдруг на весь зал кто-то зовёт меня. Я оборачиваюсь. Сквозь толпу продирается молодой человек в строгом мужском костюме. Хотя он очень далеко, я уже чувствую вокруг себя облако давно забытого и до боли знакомого одеколона и вспоминаю, как часто эти сильные руки страховали меня во время сложных поддержек. Я до сих пор помню наше последнее выступление. Спустя несколько мгновений мы уже обнимаемся и я крепко зажмуриваю глаза, надеясь, что это не сон, что Глеб существует на самом деле, что он приехал спустя месяц не для того, чтобы через несколько дней снова бросить меня одну. Боже... Как же я по нему скучала! Телохранитель что-то говорит. Скорее всего, хочет выбросить Глеба вон, потому что он не принадлежит к высшему обществу и в списках его имени нет. Впервые за всё время нашего с ним знакомства я делаю знак рукой и пристально смотрю на мужчину. Телохранитель сомневается всего лишь долю секунды, а затем почтительно раскланивается и уходит. — Ничего себе, — усмехается Глеб. — Я смотрю, за время моего отсутствия многое изменилось. — Ты прав, — говорю я и улыбаюсь. Мы поднимаемся на второй этаж и идём в небольшую комнату, где обычно сидят настоящие сплетники. Именно в этот вечер здесь почему-то пусто. Мы заходим внутрь, нетерпеливо усаживаемся по местам и начинаем общаться. Глеб рассказывает о своей поездке в Италию, делится впечатлениями, но даже случайной фразой не упоминает о причинах своего неожиданного отъезда. Я внимательно слушаю его, изредка задавая вопросы. Не знаю, когда я теряю нить разговора, но после какой-то мысли больше не получается удержать даже одну фразу Глеба в голове. Я только рассматриваю его доброе лицо, пытаясь запомнить эти черты как можно лучше. Раньше я никогда не понимала, насколько близки мы были, насколько хорошим другом можно было считать Глеба. Странно. Он всегда был рядом во время тренировок и выступлений, поддерживал, хотя и никогда не знал о моих проблемах и мыслях. Он просто был рядом. Совсем как сейчас. А я совсем этого не замечала. Он перестаёт рассказывать, только вглядывается в моё лицо. Я рассеянно улыбаюсь и говорю: — Прости, я задумалась. — Не извиняйся. Ты даже во время сложных движений всегда витала в облаках. Я привык. Я тихо смеюсь, смущённо поправляя прядь выбившихся волос за ухо. — Кстати, рыжий тебе идёт. — Только тебе так кажется, — замечаю я и невольно вздыхаю. — Может быть, потому, что я... — Он осекается и встряхивает головой. — Я хочу сказать, что даже если бы ты покрасилась в зелёный, то всё равно бы осталась такой же красивой. Я удивлённо смотрю на своего бывшего партнёра, но он упрямо рассматривает противоположную стену. Дальше всё происходит слишком быстро и неожиданно: Глеб подсаживается ближе, одной рукой обнимает меня за талию, притягивая к себе, а другой касается щеки и... целует. У него мягкие, но потрескавшиеся губы, руки шершавые, а прикосновения как крыло бабочки. Это мой первый поцелуй. Первый поцелуй с человеком, который любит меня, но которого не люблю я. Он отстраняется, резко вскакивает с дивана, но сразу же устало опускается обратно. Глеб обхватывает голову руками, зарываясь пальцами в волосы, и тяжело дышит. Что делать?.. Я стараюсь преодолеть дрожь во всём теле и дрожащими пальцами тянусь к плечу парня. Он слегка вздрагивает, но продолжает сидеть в том же положении. — Глеб, — шёпотом зову я и не узнаю свой голос. — Я знал, что так будет, — хрипло и как будто бы издалека отвечает он, — но не удержался. Прости. Он встаёт с дивана, не смотря на меня, и направляется к выходу неверной походкой. Я кротко сижу на месте, слушая бешеный стук своего сердца, которое зря потревожили, и с ужасом ловлю себя на мысли, что мне хотелось бы, чтобы на месте Глеба был совсем другой человек. — Кстати, — добавляет он, стоя в дверях, впуская в комнату гомон гостей и не оборачиваясь, — я завтра уезжаю. Навсегда. Больше ты меня не увидишь. Глеб уходит. Я не знаю, сколько я так просидела на одном месте, но за это время в голове не мелькнуло ни одной мысли. Я изредка притрагивалась к собственным губам, как будто они могли дать мне какой-то ответ или чем-то помочь. И теперь, очнувшись от бессмысленного оцепенения, я поднимаюсь на ноги и выхожу из небольшой комнатки. Как раз в это время начинает играть незнакомая песня, и я хмурюсь и замечаю, что гости удивлённо переглядываются между собой. Все ищут хозяина дома, пытаясь понять, что происходит. Ну, конечно. В высшем обществе ведь принято слушать только инструментальную музыку, классику, а не всякие современные песни, лишённые смысла. Я прислушиваюсь к словам песни. — I keep telling myself I can take you Я продолжаю твердить себе, что смогу забрать тебя From this God-forsaken place Из этого богом забытого места. Stay alive for the good times Выживи ради лучших времён, Stay alive through the bad Выживи, несмотря на то, что всё ужасно. Stay alive! Выживи! Музыка прерывается. Кто-то пытается её выключить. Слышны помехи и крики охраны. Гости по-прежнему обеспокоены, и спустя какое-то время песня снова играет на ещё большей громкости. — Your fear controls everything Твой страх контролирует всё, Never let you turn the page Никогда не позволяет начать жить с чистого листа. (Let you turn the page) (Начать всё заново). Телохранитель распахивает настежь двери и кричит: — Кто-то забрался в дом! — Охрана! — со злобой кричит отец. — Поймать наглеца! Помех становится намного больше. Слова песни практически не слышны. Но «наглец» делает последнее усилие, и у него получается сделать так, чтобы люди отчётливо услышали одну из строчек: — Say goodbye and start it over Скажи «прощай» и начни всё сначала. Кому-то удаётся выключить музыку. Гости громко переговариваются между собой, возмущаются, а некоторые даже удаляются прочь, перекинувшись парой слов с отцом. Он взбешён и отвечает на каждую обращённую к нему фразу громкими восклицаниями. К нему стремительно приближается Полина Владимировна и ласково проводит рукой по его плечу. Мужчина собирается гаркнуть на позволившего такую вольность человека, но, заметив девушку, успокаивается и что-то говорит ей. Она снова улыбается и, пока отец занят диалогом с телохранителем, украдкой бросает в мою сторону высокомерный взгляд. А я, удивлённая всем происходящим, вдруг делаю смелую догадку о личности «наглеца» и начинаю безудержно хохотать, заставляя находящихся рядом людей шарахаться в сторону.