Ты сделай вдох и ныряй

Четвёртое ноября, воскресенье. Порою, в определённые моменты жизни, когда настоящее становится настолько нестерпимым и обременяющим, я очень часто вспоминаю прошлое, заботливо перебираю драгоценные моменты, которые надёжно хранятся в моей памяти, спрятанные от чужих глаз. Да, мне нравится чувствовать это приятное тепло, ловить себя на том, что на губах медленно расцветает улыбка — такая, будто этот момент происходит именно сейчас, но я бы ни за что в мире не вернулась обратно, не пожелала бы снова пережить те счастливые дни. Большая часть планеты наверняка бы признала меня не в своём уме и заперла бы в сумасшедший дом. Ну и ладно. Среди воспоминаний на первом месте стоит образ мамы. Пусть расплывчатый. Пусть давно забытый и сильно исказившийся из-за времени. Пусть далёкий. Тем не менее... родной. «Волосы рыжие, кудрявые, непослушные, собраны в высокий хвост, однако несколько прядей всё-таки выбиваются, завиваются небольшими змейками на лбу и лезут в глаза. У неё ярко-синие глаза. Вокруг них играют тонкие паутинки морщинок, даже когда она не улыбается. Они смотрят внимательно, проницательно и всегда — с грустью. Она улыбается часто, но печально: складывается ощущение, что она переживает все муки человечества с покорностью и пониманием», — именно так всегда описывала маму старая служанка, которая вскоре после её отъезда уволилась и пропала неизвестно куда. Необычная внешность, правда? Но будучи маленьким ребёнком, я выучила эти слова и перед сном часто пыталась воспроизвести в голове хотя бы лицо. Не получалось. Из темноты на меня смотрели лишь печально-синие глаза. На втором месте — Диана. Разве у меня когда-нибудь была младшая сестра? Те жалкие несколько лет после её рождения пролетели как один миг, которого, кажется, никогда и не было: он затерялся среди остальных лет. Я только помню, как она недовольно морщилась в своей кроватке и смотрела на меня как будто жестокими и властными глазами собственного отца. Серые глаза... Их часто сравнивают с грозовым небом. В этом случае — сталь. Семнадцать минут до начала олимпиады. Я устало тру кулаками глаза и осматриваюсь по сторонам. Участники полностью сконцентрированы на своих конспектах и книгах, но таких мало. Большая часть кабинета шутит, общается, смеётся. Они выглядят такими беззаботными и свободными. Я хмурюсь и отворачиваюсь от них: очень часто кажется, что другие живут лучше, но на самом деле это не так. Просто человеку никогда не будет достаточно того, что у него уже есть. Я заставляю себя вынырнуть из отдельных кусочков воспоминаний и переношусь в недалёкое прошлое. Всего неделю тому назад женщина, которая теперь считает себя полноценной хозяйкого всего состояния Николая Старолинского, переехала в наш дом. Она начала с того, что уволила всю работавшую там раньше прислугу и привезла с собой новую — верных шпионов, готовых по любому мановению руки подсыпать в еду яд и избавиться от потенциального врага в виде меня. Ей-богу, как в дешёвом американком сериале, но всё-таки я не исключаю даже такого исхода. Следующие шаги Полины Владимировны были ещё хуже. Она заняла мою комнату и распорядилась, чтобы меня переселили в одну из комнат для гостей — отец, конечно же, не возражал. Личного водителя у меня больше не было, да и я особо не переживала из-за того, что теперь придётся ездить на автобусе. Но самым жестоким и коварным поступком было приглашение на ужин Виноградова. Перспектива провести в его обществе целый вечер, чувствовать эти похотливые взгляды, знать, что потом нас отправят в мою комнату, а там... Я поспешно прячу руки под парту. Ладони сильно дрожат. Сердце стучит громко и отчётливо. В висках появляется сдавливающая боль. По всему телу проходит прерывистая дрожь. От того, что написано выше, меня спасла только командировка родителей Виноградова, забравших любимого сыночка с собой. Но разве это правильно — жить в постоянном страхе, когда знаешь, что в любой момент твоя хрупкая защитная оболочка может дать значительную трещину, которую никак не остановить и поспешно не заштопать? Пусть даже Андрей Евгеньевич... Десять минут до начала олимпиады. — Андрей Евгеньевич? Я не знаю, сказала ли я это вслух или только подумала, что сказала, но это сейчас не имеет значения. — Пойдём, — сдержанно кивнув в знак приветствия, говорит он и направляется к двери. Участники провожают нас любопытными взглядами, в то время как мои ноги заметно подкашиваются и в любой момент рискуют не выдержать. Затем мы оказываемся в коридоре, а вокруг нет ни души, если не считать приглушённых голосов участников и организаторов из разных аудиторий. Учитель французского закрывает за собой дверь и неспеша поворачивается ко мне лицом. Я с усиленным вниманием рассматриваю рисунок на полу и боюсь поднять голову. Эти два дня перед олимпиадой я избегала думать об одном событии. Произошло это в пятницу. Андрей Евгеньевич отпросил меня с уроков на два дня, чтобы можно было подготовиться и отдохнуть. В тот день мы поехали за город, а я до последнего не знала, что меня ожидает через несколько часов. Конечно, было глупо и наивно поверить двадцатидвухлетнему мужчине, который был сильнее меня в несколько раз и которому ничего не стоило завести меня куда-нибудь в заброшенное здание, а дальше... Но по какой-то глупой причине я ему поверила и доверчиво села в ярко-жёлтый автомобиль. Мы ехали приблизительно час, затем остановились около обочины и вышли. Громоносцев сразу же направился к озеру, которое виднелось из-за растущих около шоссе деревьев. Он стоял ко мне спиной и ничего так и не сказал за тот промежуток времени, что мы провели около озера. Я только помню, как спокойно было на душе, как тихо и еле слышно дул ветерок, как небо медленно превращалось из бледно-голубого в нежно-розовый и приглушённо-жёлтый, как кучевые облака проплывали над нашими головами и нависали надёжным куполом, как шуршала листва леса, как изредка доносился шум одиноко проезжающих мимо автомобилей. В какой-то момент Андрей Евгеньевич обернулся. Я заметила, насколько устало смотрят его глаза. Тогда он сказал: «Не всегда то, что мы видим, — правда, Катя. Это озеро пятнадцать лет назад было рекой, но из-за целей людей стало таким, каким ты его сейчас видишь. А ещё через пятнадцать лет даже его здесь не останется». Несмотря на то, что в его словах было обращение ко мне, создавалось впечатление, что он говорил в пустоту, обращаясь к невидимому и недоступному. И спустя наносекунду после его слов я призналась себе, что хотела бы, чтобы на месте Глеба в тот вечер моего первого поцелуя был именно Громоносцев. «Андрей, я тебя...» — но он не дал мне договорить, быстро приблизился и положил ладонь на обветрившиеся губы. Ещё никогда раньше он не был одновременно так близко и так далеко. «Не говори того, в чём до конца не уверена или что может легко измениться через полгода». И я ничего больше не сказала. И сейчас, снова стоя напротив этого человека, я чувствую, как на глаза наворачиваются предательские слёзы от собственной ничтожности и глупости. Учитель оказывается рядом, совсем как в пятницу, аккуратно прикасается пальцами к подбородку и заставляет посмотреть ему в глаза. — У тебя всё получится, — тихим, с привычной хрипотцой голосом говорит он. — Я всегда с тобой, ты знай. Я готова поклясться: он говорит не об олимпиаде. — Я... — Но слёзы душат меня, и я в порыве чувств обнимаю учителя, пряча раскрасневшееся лицо в складках его помятой рубашки. Сильные мужские руки обнимают меня, чужой подбородок еле слышно упирается в макушку. Мне кажется, я сплю или, в худшем случае, схожу с ума. Раньше я бы даже мысленно не могла себе предположить, чем обернётся приход нового учителя французского в гимназию. А сейчас не укладывается в голове, что этот человек мог стать для меня целыми миром в рекордно короткие сроки. Сквозь слёзы я презрительно улыбаюсь: мне ведь совсем ничего о нём не известно. Он мягко, но уверенно отстраняется, но объятий не размыкает. Приходится поднять голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Карие глаза смотрят точно так же, как и два дня назад. На осунувшемся лице читается усталость, сожаление и тоска. Мне хочется прикоснуться пальцами к его щеке, убрать несколько непослушных длинных прядей со лба, заставить эти губы улыбнуться, но я понимаю, что не имею права, что это только моя первая любовь — или влюблённость? — которая наверняка скоро закончится и которую я буду вспоминать со снисходительной улыбкой и смехом в сердце, но сейчас я не могу поверить в доводы здравого смысла. Это дурацкое сердце победило. — Пора, — объявляет он. — Пора, — киваю я. Мы по-прежнему стоим посреди пустынного коридора и обнимаемся. Впервые в моей голове как молния проносится шальной вопрос: а что же чувствует он? Только вот озвучить его я не в состоянии. Громоносцев делает несколько шагов назад, пряча руки за спину. Тепло, которое всё это время отчётливо чувствовалось по всему телу, стремительно исчезает. Как бы я ни пыталась его удержать, это, к сожалению, невозможно. — Не забудь позвонить, — напоминает он, когда я вхожу в аудиторию. Две минуты до начала олимпиады. Я сажусь на своё место и низко склоняюсь над листочком. Несколько капель падают на него и сразу же впитываются, оставляя мокрые кружки. В кабинет заходит один из организаторов олимпиады и приветливо улыбается. — Доброе утро, участники. Осталось совсем немного времени, поэтому давайте подпишем листочки. * * * Я так и не позвонила (не потому, что забыла, а потому, что не смогла заставить себя) и сразу же поспешила прочь из школы, где проходила олимпиада. Несмотря на холод и порывистый ветер, людей на улице достаточно много. Я вздрагиваю от очередной струи воздуха и зарываюсь носом в крупный вязаный шарф, скрывающий половину моего лица. В голове звенящая пустота. Думать не хочется даже о тех заданиях, которые остались позади несколько минут назад. Есть только одно желание: поскорее добраться домой, пройти мимо язвительно ухмыляющейся Полины Владимировны в новую комнату и упасть на кровать, и забыться во сне. Это не выход — игнорировать проблемы и убегать от них, но ни на что другое я больше не способна. По крайней мере, сейчас. — Катя! Резко остановившись, я почти сразу же продолжаю свой путь. Глупости какие: в городе много девушек, по имени Катя. — Катя, постой! Устало вздыхаю и поднимаю голову. Небо полностью затянули тёмно-серые тучи. Скоро пойдёт дождь. Для полной картины не хватает только украденного кошелька и невозможности добраться домой. — Наконец-то! Из ниоткуда напротив меня появляется молодая девушка. Она тяжело дышит. Каштановые волосы выбились из-под шапки и торчат в разные стороны. Шарф размотался и сполз вниз, готовый в любой момент упасть на землю. У неё плавные и выразительные черты лица, но глаза смотрят уж слишком жалобно, что ли. — Ты ведь Катя? Катя Старолинская? Неуверенно киваю, с подозрением посматривая на девушку. Её лицо не знакомо мне. — Не бойся, мне ничего от тебя не нужно, — продолжает она. — Я только хотела кое-что спросить. — Кто вы? — чуть слышно спрашиваю я охрипшим от волнения голосом. — Это не важно, — встряхнув головой, поспешно говорит она; в её голосе волнение и просьба. — Я только хочу убедиться, что с Андреем всё в порядке. Он твой учитель французского. Ты же видела его сегодня, да? К горлу подкатывает ком. Ну конечно же. Разве у такого человека, как Громоносцев, не может быть девушки? Какая же ты дура, Катишь. — Его не было дома уже неделю, и я... — Да, видела. Почему это всё происходит именно со мной? Девушка облегчённо выдыхает и на подсознательном уровне делает несколько коротких шажков по направлению ко мне. На её руках нет перчаток, и они быстро становятся белыми-белыми, но она не обращает на это никакого внимания. — С ним ведь всё в порядке? — Не волнуйтесь. Она с грустной улыбкой качает головой. — Не волноваться за Андрея? Это невозможно. Он постоянно где-то пропадает, что-то скрывает или подолгу сидит в своём кабинете и думает о чём-то своём... Ой! — резко вскрикивает она и отходит на расстояние вытянутой руки. — Прости, пожалуйста. Ты, скорее всего, куда-то спешишь, а тут я со своими проблемами. — Ничего, — лгу я. Хотя ладони надёжно спрятаны от ветра в карманах, я чувствую, как они немеют, а пальцы еле шевелятся. Ком в горле поднимается немного выше. — Андрей часто вспоминает тебя, — с улыбкой, в которой больше нет тревоги, неожиданно сообщает девушка. — Ты его любимая ученица. «Любимая ученица, — эхом повторяется в голове. — Любимая... ученица». — Извините, мне пора. Я прохожу мимо, сдёргивая рукой шарф и глотая ртом холодный, обжигающий лёгкие воздух, а вслед доносятся реплики той девушки. Они теряются среди шума большого города, моих собственных мыслей и громкого стука сердца. На автобусной остановке стоят всего лишь два автобуса. Один направляется домой, за город, где живут богатые семьи, а другой — в противоположную сторону, то есть в центр. Я уверенно хватаюсь за перекладины второго автобуса и уже через несколько минут, сидя на заднем сидении салона и зажимая ладонью рот, беззвучно рыдаю. * * * Каждый человек забывается по-разному: первый с головой уходит в увлекательную книжную историю; второй выплёскивает своё отчаяние в виде разноцветных линий на холсте; третий тонет в математических формулах, примерах и различных законах; четвёртый сидит допоздна на работе, делая работу на неколько месяцев вперёд; пятый закрывается в своей комнате, находит любимый музыкальный инструмент и играет, играет, пока не начинают болеть пальцы... Продолжать можно до бесконечности, пока не закончатся люди на планете. Моё болеутоляющее — танцы. Как долго я не заходила в этот зал? Две недели? Месяц? При всём своём желании я не смогла бы этого вспомнить. Провожу пальцами по запыленному фортепиано, стоящему здесь на всякий случай, прикасаюсь к холодным колоннам, мельком выглядываю из огромных окон на улицу, сбрасываю на ходу промокшее от дождя пальто, включаю первую попавшуюся песню и танцую... Мелодия эхом отбивается от высоких стен. Когда закрываешь глаза и отдаёшься своим чувствам и ритму музыки, кажется, будто больше ничего не существует во всём мире — только музыка и твои движения. Любой бы удивился, почему я всё еще здесь. Живу. Дышу. Хожу в школу. Светские приёмы. Умудряюсь даже улыбаться и участвовать в олимпиадах. А может, и нет. Я не психолог и никогда не умела судить о других людях по их внешней оболочке. Как понять, когда другой человек говорит правду, а когда — лжёт? Мне кажется, человечество никогда не научится этой науке. О чём это я? Ах, да. Я живу. Жёсткий контроль отца. Жизнь, которая расписана по определённому сценарию на много лет вперёд. Появившийся без моего ведома ухажёр. Первая безответная любовь. Женщина, интересующаяся только деньгами отца, который этого не замечает. Я живу. У меня в жизни всегда было одно твёрдое убеждение. Я его не озвучивала ни в своих записях, ни в мыслях, ни в репликах. Оно просто существовало и существует по сей день. Оно очень просто, но многие люди не придерживаются его и навсегда покидают наш мир. Когда от свалившихся проблем доходишь до состояния, когда начинает казаться, что ты сейчас не выдержишь и сломаешься, когда светлых моментов намного меньше, чем тёмных, ни за что нельзя сдаваться. Нужно каждый день просыпаться с мыслью о том, что ты сильный, что у тебя есть достаточно энергии дожить до лучших времён и справиться с тем давлением, которое обрушивается на тебя сейчас. Обидно сдаться за шаг до победы. Нет, не обидно. Глупо. — Герман? Я останавливаюсь посреди зала с поднятой вверх рукой и занесённой для прыжка ногой. Музыку выключает невидимая рука. Я скрещиваю руки на груди, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Пульс понемногу приходит в норму. Мужчина делает шаг из темноты и ставит напротив меня стул, предлагая сесть. Отрицательно качаю головой. Герман пожимает плечами и садится сам. Не церемонясь, я опускаюсь прямо на пол и принимаю позу лотоса. Мы не виделись с ним с того самого дня, как его уволили только потому, что водитель относился ко мне гораздо теплее и более дружески, чем родной отец. — Я думал, вы уже не придёте сюда, Екатерина Николаевна, — говорит он. — Мне хотелось бы поговорить с вами. — О чём? — О том мужчине, с которым вы так близко общаетесь, — Громоносцеве Андрее Евгеньевиче. Даже сейчас, когда его нет рядом, о нём говорят. Да что же это за проклятие такое?.. — Простите, если это не моё дело, — неуверенно и несколько смущённо продолжает Герман, — но много лет назад я обещал вашей матери, что буду приглядывать и всячески помогать её дочери. По-моему, сейчас просто необходимо моё вмешательство. Я киваю, стараясь выглядеть как можно невозмутимее и спокойнее, и говорю: — Почему мы будем говорить о простом учителе? — Потому, что на самом деле он не учитель, — медленно отчеканивает Герман, и смущение пропадает из его голоса. — Он частный детектив. — Что? — тупо спрашиваю я. Я нервно смеюсь, дрожащей рукой приглаживая волосы. Ну конечно. Дешёвый американский сериал. А сейчас он скажет, что это всего лишь жестокая шутка и он агент ФСБ. Но Герман молчит и немигающим взглядом следит за моими движениями. На его лице отчётливо видна жалость. — Екатерина Николаевна... — Что за вздор? — подорвавшись на ноги, резким тоном бросаю я; голос срывается на крик. — Почему всем что-то от меня нужно? Не может же такого быть, чтобы обычная школьница сделала кому-нибудь столько зла, что теперь её на каждом шагу преследует похотливый извращенец или частный детектив, нанятый какими-то ублюдками! Мужчина поднимается со стула и хочет подойти ко мне, но я только отчаянно машу руками в его сторону. Я буквально вижу со стороны, насколько безумный у меня взгляд. — Какого чёрта частному детективу устраиваться учителем французского? — Чтобы подобраться к вам как можно ближе, — со странной интонацией в голосе отвечает Герман, незаметно сокращая между нами расстояние. — Это отцовский ход? — дрогнувшим голосом предполагаю я и чувствую, как вся злость мигом куда-то улетучивается. На её место снова приходит безграничная усталость. Бывший водитель качает головой, опуская свои огромные ладони мне на плечи. Он тихо говорит: — Мы не знаем, какие цели он преследует и кем нанят. Может быть, Николай Георгиевич тут не при чём, но вам лучше держаться от Громоносцева подальше. — После короткой паузы он даёт обескураживающий совет: — Вы только не влюбляйтесь в этого человека, Екатерина Николаевна. Вы даже представить не можете, насколько тёмное у него прошлое, да и настоящее ничуть не лучше. Я закрываю глаза и опускаю голову. Где же ты раньше был, Герман?