Ты сделай вдох и ныряй

Шестое ноября, вторник. Существует ошибочный стереотип, будто отличники жить не могут без книг, целыми днями сидят за бумажными страницами и ничем более не интересуются. Глупости. Я всегда ненавидела читать: эти нудные правила этикета, кулинарные рецепты, политические события мира, современные войны, президенты стран... Даже звучит скучно. В библиотеках я очень часто засматривалась на аккуратные стопки художественной литературы. Вальтер Скотт, Джейн Остин, Александр Дюма-отец, Джон Китс, Агата Кристи, даже наши братья Стругацкие — они притягивали своими романами моё внимание, но, к сожалению, из-за тщательной проверки и контроля приходилось брать Гомера, Данте, Софокла и даже Аристотеля. Какая польза от начитанности, если от неё нет никакого удовольствия, чувства мудрости и восторженной готовности говорить по поводу любой из прочитанных книг? Насилие, сплошное насилие. И сегодня, покоряясь неожиданному порыву, я захожу в школьную библиотеку впервые за многие годы: обычно меня отвозили во взрослую библиотеку, где вручали заранее подготовленные, увесистые пакеты. Здесь пахнет чаем с клубникой, учеников нет, на окнах видны крупные капли дождя, а их стук заглушает тиканье настенных часов. — Доброе утро, Катя, — с приветливой улыбкой здоровается библиотекарь — пожилая женщина семидесяти лет, по привычке понижая голос чуть ли не до шёпота. — Здравствуйте, — отвечаю я, рассеянно оглядываясь по сторонам. Она выжидательно на меня смотрит, ожидая услышать название книги и автора. Если честно, я не знаю, зачем сюда пришла. В ответ на мою честность Ольга Петровна улыбается ещё шире, а её лицо тонет в глубоких морщинах, которые только придают ей красоты и очарования. — Тогда попробуй это, — и она протягивает мне «Афоризмы, притчи и мысли великих». Я не могу удержаться от слабой улыбки, но сопротивляться или возмущаться не собираюсь, молча присаживаюсь за один из длинных столов возле окна. Книга открывается на странице, где была заложена закладка. Точнее, записка, на которой напечатаны строки:

Будь добрым, не злись, обладай терпеньем. Запомни: от светлых улыбок твоих Зависит не только твоё настроенье, Но тысячу раз настроенье других. Эдуард Асадов.

На этой же странице жирной линией обведено следующее:

Слышал я: под ударами гончара Глина тайны свои выдавать начала: «Не топчи меня, — глина ему говорила. — Я сама человеком была лишь вчера». Омар Хайям.

Я хмурюсь, подпираю голову рукой, открываю первую страницу и начинаю читать каждое изречение, то соглашаясь, то яро оспаривая. Конечно же, Ольгу Петровну нисколько не удивляет, что отличница, вместо того чтобы идти на урок, сидит здесь. Впоследствии я узнала, что она объяснила это «окном», а в последние месяцы нам очень часто их ставили. На самом же деле я прогуливала. Сознательно, не чувствуя ни малейшего угрызения совести, без страха быть пойманой. Если бы я призналась отцу, что устала от лицемерия и лжи, что морально истощена и только хочу поговорить с ним, если бы высказала своё самое заветное желание — узнать правду, он бы, я уверена, только издевательски рассмеялся. Полина Владимировна за те жалкие дни, что прожила в нашем доме, только ухудшила и без того ужасные отношения между мной и отцом. Когда расплываются буквы, я закрываю глаза, чтобы не заплакать. «Андрей, я тебя...» — слышу свой дрожащий голос. «Я всегда с тобой, ты знай», — хрипло обещает Он. «Он частный детектив», — сообщает Герман безжалостную истину. * * * Как только слышу звонок на перемену и выхожу из библиотеки с несколькими книгами под мышкой, откуда ни возьмись материализуется староста класса и быстро тараторит: — Тебя почему на первом уроке не было? Софья Николаевна ищет тебя и вызывает немедленно в свой кабинет. Пошли. Кислицына не даёт мне даже слова сказать, хватает за руку и с привычной уверенностью ведёт на первый этаж. Когда мы проходим мимо кабинета русского языка и литературы, я автоматически заглядываю внутрь и замечаю Его. За это мимолётное мгновение я успеваю рассмотреть плотно сжатые губы, нахмуренные брови и нетерпеливо стучащие по столешнице пальцы. Судьба как будто издевается. Очень скоро мы оказываемся в кабинете директора. Староста поспешно убегает, нагруженная, как обычно, целым множеством дел. Софья Николаевна сдержанно кивает и жестом приглашает меня присесть. Воцаряется неловкое — лично для меня — молчание. Наконец, женщина задаёт свой первый вопрос: — Катя, что происходит? — Я вас не понимаю, — тихо лгу я, сложив ладони на лежащих на коленях книгах. — Перестань! — сурово вскрикивает она. Я вздрагиваю. Обычно директор держит себя дружелюбно, приветливо и спокойно, пока кто-то не разочаровывает её. Видимо, пришла и моя очередь. — В последнее время, — немного успокоившись, продолжает Софья Николаевна, — твоя успеваемость по некоторыми предметам заметно снизилась, однако учителя закрывали на это глаза. В конце концов, мы все люди, каждому нужен отдых. — Она прерывается на несколько секунд. — Мы расчитывали, что в новой четверти ты снова будешь радовать нас своими знаниями, Катя. Но в первые же дни ты умудрилась получить тройку за самостоятельную по физике! Женщина подрывается с места и принимается быстрыми шагами мерять комнату, скрестив руки за спиной. Я как можно ниже опускаю голову, чтобы волосы скрыли мои полные слёз глаза. — Так больше продолжаться не может, — сухо замечает Софья Николаевна. — Можешь идти, Старолинская. И тут меня как будто обухом по голове ударяют, и я понимаю, что стоящая перед мной женщина, которую можно по ошибке принять за искреннюю и придерживающуюся определённых правил, — обычная лицемерка. Она до тех пор относится к кому-либо по-человечески, пока ей это выгодно, пока этот человек может поддержать её репутацию, или вознаградить в виде приличной суммы, или сказать несколько лестных комплиментов. Теперь понятно, почему она так переживала по поводу танцевального конкурса и хотела помочь: только из-за желания задобрить отца; Максима Морозова же она терпит только из-за того, что Морозов-старший — наиболее выгодный спонсор нашей гимназии. Я медленно поднимаюсь и исподлобья смотрю на Софью Николаевну. — Ты что-то хочешь сказать? — высокомерно интересуется директор. — Чтоб вы подавились собственным авторитетом, — не в силах сдержаться, желаю я и оказываюсь в коридоре, пока она не успела понять и среагировать на мои слова. * * * Остаток дня проходит относительно спокойно. По крайней мере, Софья Николаевна больше не делает попыток поговорить со мной, хотя я абсолютно уверена, что отец уже давно в курсе, а Полина Владимировна суетится вокруг и делает успешные попытки успокоить его в спальне. Я стараюсь об этом не думать. На переменах погружаюсь в афоризмы известных людей и понемногу меняю своё понимание счастья и мира в целом. Я смотрю на бегающих вокруг и беззаботно смеющихся детей и улыбаюсь тоже. Они ещё до конца не испорчены, не знают цены признания в обществе, пока что не думают о выгодных сделках. Мальчики ещё не превратились в Виноградовых или Громоносцевых, а девочки — в Старолинских или Черниковских. Я считаю, им повезло. Моё внимание привлекает одна девочка. Она стоит поодаль остальных и робко прижимается к стене. Её белокурые волосы собраны в длинный хвост. Тёмно-зелёные глаза широко раскрыты и внимательно следят за остальными детьми. Сразу заметно одиночку. Когда я подхожу к ней и опускаюсь на корточки, девочка раскрывает глаза ещё шире и испуганно смотрит на меня. — Как тебя зовут? — ласково спрашиваю я. — Диана, — чуть слышно представляется она. Что-то неприятно колит в районе сердца, но я продолжаю улыбаться. — Почему ты не играешь с остальными? — Они злые, — просто отвечает девочка. Мимо пробегающий мальчик показывает ей язык и, злобно расхохотавшись, скрывается за поворотом, а прекрасные тёмно-зелёные глаза беззащитной Дианы наполняются слезами. Мне становится больно, как будто обидели не случайно встретившуюся на пути девочку, а мою дочь или сестру. Пока девочка не успела расплакаться, я ловко открываю сумку и начинаю быстро искать одну вещь. Малышка внимательно наблюдает за мной, на минуту забыв о причинённой обиде. Вот бы некоторыми взрослым такую же способность детей: они, в отличие от нас, забывают обиды гораздо быстрее и продолжают радоваться жизни. Со временем эта удивительная способность исчезает под завалами опыта. У меня на ладони лежит небольшой кулончик в форме сердца с короткой цепочкой. Когда-то я приготовила его на День рождения Диане, но не успела подарить. С тех пор я с ним не расставалась ни на день, но сейчас... Нельзя постоянно носить с собой прошлое. Нужно научиться отпускать и идти дальше. — Держи, — дрогнувшим голосом говорю я и улыбаюсь, изо всех сил стараясь не разрыдаться. — Это мне? — с изумлением и восторгом в голосе переспрашивает девочка. — Тебе. Диана поднимает на меня свои большие глаза, и её лицо расплывается в радостно-благодарной улыбке. Маленькие ручонки крепко обнимают меня за шею, и я чувствую еле слышный аромат ореха от белокурых волос. В груди становится так тепло, тяжесть сваливается так быстро и просто, что мне становится трудно поверить в такое чудо. Приняв подарок из моих рук, Диана продолжает улыбаться и с моей помощью застёгивает цепочку на шее. — Ты хорошая, — говорит она и проводит пальчиками по моей щеке. Я ловлю её руку и целую подушечки пальцев. Девочка хихикает, хитро посматривая за мою спину. Она указывает пальцем в противоположный конец коридора и говорит: — А он тебя любит. Я оборачиваюсь и моментально вспыхиваю, встретившись взглядом с внимательными карими глазами. Да что же это такое, в самом деле! Дианы уже нет, когда раздаётся звонок на последний за сегодня урок и я поворачиваюсь в её сторону. Учителя французского, между прочим, тоже нет. Зато Кислицына, запыханная, уставшая, но по-прежнему суетящаяся, громогласно объявляет: — Французского не будет! Никого не интересуют причины. Одна я догоняю Настю. — А тебе какое дело? — раздражённо бросает она и, заметив на горизонте учителя обществознания, бросается за ним вдогонку. Мне остаётся только последовать примеру остальных и пойти домой. Разве Он любит меня? Нет, конечно. Я хмурюсь и провожу пальцами по лицу, стоя напротив зеркала. Мешки под глазами, уставшие глаза, собранные в длинную косу волосы, несколько морщинок на лбу, ещё юношеские черты лица. Нет, Катишь, нет. Ты всё ещё школьница, глупая школьница, вообразившая, что может философствовать и понимать что-то в жизни. Дождь больше не идёт. На асфальте встречаются огромные лужи, а снега как будто никогда и не было. Небо понемногу проясняется, уже видны отдельные клочки синевы. Солнце изредка пробивается сквозь белые облака, и я улыбаюсь, засмотревшись на них. Странно. Я одновременно самая счастливая и самая несчастная. Такое вообще возможно? Впрочем, в нашей жизни, поскольку она подчас абсурдна, возможно всё. Я успеваю пройти около пяти метров, прежде чем кто-то грубо хватает меня за локоть. Виноградов скалится, обнажая идеально белые зубы, но его глаза, как всегда, горят безумным блеском похоти и желания. Ему так долго не удавалось остаться со своей жертвой наедине, что он не захочет упустить этой возможности снова. Мной овладевает волна ледяного ужаса. — Как же давно мы с вами не виделись, Катерина, — вкрадчиво шепчет он мне в самое ухо. Его губы целуют меня в висок. — Пусти меня, — срывающимся от истерики голосом шепчу я. Грань. Вот она. Ещё чуть-чуть — и всё моё самообладание рухнет. — Держать тебя крепче? — приподняв брови, наигранно спрашивает он и обнимает за талию. — Ну зачем я тебе? Виноградов не улыбается, хотя я этого ожидала. — Сопротивление притягивает, — облизнув губы, отвечает он. Кажется, я не удерживаюсь от сдавленного стона. Сейчас уже всё равно, лишь бы кто-нибудь спас меня от этого чудовища. Я не знаю почему. Может быть, Бог, в существование которого многие не верят, услышал мои мольбы и послал ангела-хранителя, что маловероятно. Может быть, раз Его наняли следить за мной, он и в этот раз оказался рядом, как того требовал долг. А может, маленькая Диана оказалась права. Здравому рассудку понятно, какой из этих вариантов больше всех смахивает на правду, но мне, влюблённой дурочке, в тот момент хотелось думать иначе. Когда Стас открывает дверь и собирается посадить меня внутрь, посторонняя рука хватает дверцу и тактично, но уверенно захлопывает её. Учитель французского стоит совсем рядом, без куртки, в серой футболке и синих джинсах. Ветер треплет его распущенные волосы, а на коже видны «мурашки», но его взгляд, как всегда, твёрд и уверен. — Какая неприятная встреча, — криво усмехнувшись, говорит Виноградов. Его рука напрягается и сильнее обнимает мою талию. Андрей Евгеньевич скрещивает руки на груди и говорит тоном, который не терпит возражений: — Кажется, тебя ждут дома, Стас. Поспеши, иначе родители будут переживать. Только глухой мог не услышать скрытой иронии. Виноградов далеко не глухой. Тем не менее, он молчит. Я удивлённо смотрю на его лицо, которое медленно перекашивается от гримасы ненависти и злобы. Он походит на разгневанную собаку: она терпит издевательства хозяина и лижет ему руку, но когда-нибудь случайно откусит её. Андрей Евгеньевич делает шаг. Он протягивает руку и без особых усилий разжимает пальцы своего противника. Они молчат, и эта тишина отчётливо говорит вместо них. Моя ладонь оказывается в ледяной ладони учителя, и мы направляемся прочь от Виноградова, к гимназии. Мы уже поднимаемся по ступенькам, когда раздаётся хохот. — Андрей, неужели тебе мало Сони? Его ладонь до боли сжимает мою, и мы останавливаемся. Остаётся три ступеньки. — Тебя всегда тянуло на молоденьких или работа сделала из тебя похотливого извращенца? — Андрей, — шепчу я, пугаясь полной невозмутимости на лице Громоносцева, — пойдём, прошу тебя. Он же провоцирует тебя. Случайно мой взгляд вылавливает из окна первого этажа любопытных учеников. Какая занимательная картина: учитель держит за руку свою ученицу, в то время как незнакомый парень (явно богач) выкрикивает в его сторону оскорбления. Никогда ещё мой мир не рушился настолько быстро. Дальше всё происходит с головокружительной скоростью. Только что стоящий рядом учитель в несколько прыжков оказывается около Виноградова и со всей силы бьёт его правой рукой прямо в морду. Я подпрыгиваю от неожиданности. Сердце бешено колотится в грудной клетке, и я задыхаюсь, и реальность буквально содрогается. — Громоносцев! — взвизгивает Софья Николаевна, появившаяся на крыльце гимназии, рядом со мной. — В кабинет директора! Живо! — Она поворачивается, чтобы уйти, но замечает меня и добавляет таким же тоном: — И ты тоже! Я нахожусь в непонятном состоянии, когда вроде бы понимаешь, кто тебя окружает, что происходит вокруг, но вместе с тем не вникаешь в суть происходящего и, наконец, оказываешься там, где, казалось, не должен был оказаться. То же происходит и со мной. Мы сидим напротив кабинета директора, вокруг бегают некоторые учителя и личный секретарь, но все специально игнорируют провинившихся учителя и ученицу. Андрей Евгеньевич пристально вглядывается в моё лицо и хмурится. Мне хочется подбодрить его, вызвать улыбку, хотя, в общем-то, в поддержке нуждается совсем не он. Я неуверенно улыбаюсь. Происходит что-то непонятное, пугающее, поражающее: он улыбается по-настоящему, без притворства, скидывает маску, смотрит на меня своими лучистыми карими глазами, и я понимаю, что мне хочется, чтобы он смотрел на меня так всегда, чтобы можно было чувствовать это приятное тепло по всему телу и покалывание в пальцах, и стук сердца где-то в горле. И почему я раньше не замечала, насколько он красив? Если бы я сказала такую фразу кому-нибудь, меня бы наверняка неправильно поняли: я говорю не о внешней красоте, вроде правильности черт лица или длине ресниц, или красоте нарисованных бровей. Я имею в виду внутреннюю красоту, внутренний свет, который сейчас пробивается наружу. И я бы отдала всё на свете, чтобы этот момент длился вечно. Значит, вот какой он — добродушный, уставший от окружающих его людей, заботливый, смотрящий с нежностью и любовью, но эти нежность и любовь не обращены к отдельному человеку, а вырываются из него, как будто из источника, которому долго не давали светить. Я понимаю ещё кое-что: я влюбилась именно в эту его сторону, которую он отчаянно прятал ото всех, но не совсем успешно. — Старолинская, тебя стало слишком много в моей жизни, — шутя говорит он. «Он частный детектив». — Вы сами виноваты, — отвечаю я и перестаю улыбаться. — Что ты имеешь в виду? — резко спрашивает он. Наличие улыбки преобразовывает человека так же кардинально, как и её отсутствие. Вот и сейчас Андрей Евгеньевич снова надеват маску непроницаемости и превращается в частного детектива, чужого и ненастоящего. Софья Николаевна просит учителя зайти — мы не можем продолжать диалог. Я остро переживаю его уход. Жаль, Катишь, что ты влюбилась в человека, в которого нельзя влюбляться. Думать об этом становится невыносимо, и я переключаю внимание на предстоящую встречу с директором. Может, плюнуть на всё и уйти? Куда? Дома ждёт отец, поставленный в известность о неудачах дочери, да Полина Владимировна, готовая колким словом усугубить ситуацию. Пойти к Герману? Я ему никто, если так рассудить, а навязываться не имеет смысла. Может, переночевать где-нибудь на улице? Лучше не придумаешь. Что ж, остаётся только один вариант — дом, который я не посещала уже три года и в котором живут родители отца.