Ты сделай вдох и ныряй

Седьмое ноября, среда. Соседний особняк на фоне неба кажется более реальным и ощутимым, а небо — более далёким и чужим. Оно как будто ненастоящее: тонкая завеса облаков, которая напоминает полупрозрачный, лёгкий тюль, а под ней — группы кучевых облаков, сбивающихся в кучу, словно стадо перепуганных овец; в пробелах между облаками — лоскутки синевы, глубокой, светлой. Но если спуститься с веранды дома, и пройти во двор, и повернуться в противоположную сторону, то можно увидеть заходящее солнце, окрасившее соседние облака в самые разные цвета: нежно-розовый, светло-жёлтый, тёмно-лиловый, красноватый... И от вида этого зрелища захватывает дух, и начинает казаться, что мир не так уж и плох. Стоя возле летней беседки, я жадно любуюсь закатом, открываю глаза как можно шире, чтобы уловить и запомнить каждую деталь. Ветра нет. От малейшего движения тихо шуршит разноцветный ковёр. С деревьев медленно, беззвучно опадают последние листья. Здесь, в пригороде, вдали от городской суеты, всё как будто застывает, а время останавливается. Начинаешь ценить каждую минуту чуточку больше, чем обычно, а за природой наблюдаешь немного внимательнее, чем всегда. Я вздрагиваю, когда рядом появляется бабушка. Она тоже рассматривает небо, но без того выражения восторга и вдохновения, что у меня. Нет. Если слишком долго смотреть на закаты, то и они очень скоро надоедают: красоты, как и любви, должно быть в меру. — Никита придёт через пятнадцать минут, — напоминает бабушка и присаживается на скамейку в беседке, спиной к закату. Я киваю. — Тебе бы следовало забыть своего учителя, Катя. — Бабушка... — устало начинаю я. — Знаю, — с недовольством перебивает она, — знаю. Молодёжь никогда не слушает стариков. Молодые люди думают, будто мы можем только ворчать да критиковать, но не могут понять, что мы хотим уберечь вас от ошибок. Хотя, может быть, вы и правы: больше доверяешь своему опыту, чем чужим советам. Мы молчим некоторое время. В моей голове пусто. Есть только сознание божественной красоты природы и скорый приход Селиванова. Я смотрю на наручные часы. Остаётся одиннадцать минут. — Он любит тебя, — задумчиво рассуждает бабушка и, прекрасно замечая мои попытки возразить, спокойно продолжает: — Послушай совета семидесятилетней старухи. Хотя бы послушай. Следовать ему тебя никто не заставляет. Лучше прожить с человеком, который будет любить тебя, чем в полном одиночестве, но сохранив верность другому, не заслужившему этого. Такое бывает очень редко, чтобы два человека полюбили друг друга и могли быть вместе. Ты же знаешь, Катя, и сама: жизнь — стерва с плохим чувством юмора. Однако, — она улыбается, и всё её лицо тонет в глубоких морщинах, которые придают ей только дополнительной красоты, — любую стерву можно изменить. — А вы любили друг друга? — спрашиваю я. Бабушка продолжает улыбаться, хотя её взгляд становится рассеянным и блестящим. Она опускает глаза, шаркает ногой по деревянному полу беседки и тихо отвечает: — Мы были счастливы. Но любовь и счастье, думается мне, далеко не всегда стоят рядом, а иногда и вовсе порознь. — Бабушка, — зову я. — Как сделать правильный выбор? — Представь, что может случиться после твоего выбора, и поймёшь. Я смотрю на часы. Остаётся четыре минуты. Вдруг мной овладевает неожиданный и резкий порыв. Я подхожу к бабушке, обнимаю её крепко-крепко и шепчу в самое ухо, чувствуя щекотку седых волос: — Спасибо тебе. — За что, Катенька? — дрогнувшим голосом изумляется она. Я вспоминаю детские годы, большую часть которых проводила в обществе родителей отца. Вспоминаю, как часто возвращалась домой в слезах, синяках и ссадинах. Вспоминаю испуганные взгляды родственников, их бурчание и вместе с тем бесконечную заботу. Вспоминаю поздние вечера около камина, чтение сказок и терпеливые ответы на глупые вопросы девочки. Вспоминаю первые инсульты дедушки и его уверения, что всё в порядке. Вспоминаю редкие, но сердечные и тёплые встречи, задушевные разговоры и готовность всегда выслушать и никогда не осудить. Вспоминаю, в конце концов, вчерашний вечер, когда я пришла вся мокрая, с головы до ног, с заплаканными глазами и пустыми глазами, а также только что состоявшийся разговор. Обняв бабушку ещё крепче, я чувствую на щеках тоненькие дорожки слёз и отвечаю: — За всё. Взгляд случайно замечает стоящую на каменной дорожке фигуру. Я поспешно утираю слёзы, отпустив бабушку, и выхожу из беседки, но сделать даже шага больше не могу. Напротив меня, где-то в десяти метрах, стоит парень двадцати четырёх лет. Растёгнутое шоколадное пальто, высокие ботинки, тёмно-синие джинсы, белая рубашка и чёрная бабочка. Небрежно растрёпанные русые волосы, грустные серо-зелёные глаза, родинка под правым глазом. Вечно холодные руки сжимают букет тюльпанов жёлтого цвета, завёрнутых в коричневую бумагу, — и где он только их нашёл?.. Вот он, призрак из прошлого, по имени Никита Селиванов. Я помню его с самого своего детства. Хотя между нами целых семь лет разницы, дедушка каким-то образом заставил мальчишку приглядывать за любопытной девочкой. Впрочем... мальчишка этот, как я заметила ещё много лет назад, был не совсем обычным. Меня всегда поражали его глаза, особенные глаза, которые не подходили ребёнку. В них была грусть. Всегда. Сколько его помню. Когда я начинала вести себя невыносимо, ему стоило только посмотреть на меня своими задумчивыми, спокойными, грустными глазами — и тогда непоседливая девчушка мигом превращалась в тихую и пристыженную. С годами его взгляд ничуть не изменился. Никита быстро сокращает расстояние и обнимает меня. Я зарываюсь носом в его рубашку, насквозь пропахшую одеколоном, который поначалу кажется резким, но затем, когда привыкаешь, опьяняющим (в хорошем смысле этого слова). — Вот мы снова и встретились, Гусеница, — шепчет он, и я слышу в его голосе улыбку. — До сих пор Гусеница? — отстраняясь, переспрашиваю я и тоже улыбаюсь. — А когда же превращусь в Бабочку? Он молчит. Вот ещё одна отличительная черта Селиванова: очень часто он не отвечает на поставленный вопрос. — Ради Бога, забирай её скорее, Никита, — с наигранный недовольством бурчит бабушка, выходя из беседки и сильнее укутываясь в махровый плед. — Она меня совсем извела своими вопросами. Никита коротко смеётся — его глаза по-прежнему печальны. Заметив, что я с любопытством рассматриваю букет, он протягивает его бабушке. — Всё тот же, — фыркаю я. — А ты другая, — без улыбки отвечает он, смотря на меня чересчур длинным и пристальным взглядом. Растерявшись, я как можно быстрее и увереннее шагаю по дорожке. * * * Дискотека в самом разгаре, когда я выхожу из здания клуба и присаживаюсь на нижнюю ступеньку небольшой лестницы. Теперь небо усеяно мириадами звёзд, которые ярко выделяются на чёрном фоне. Полная луна светит во всю силу, завораживая меня. На улице по-прежнему нет ветра, чувствуется спокойствие и уют. Сказать честно? Мне совсем не хочется отсюда уезжать, но когда-нибудь придётся. Остаётся только отчаянно молиться и желать хотя бы короткой, но отсрочки. Глупо? Знаю. То веселье, которое находится в нескольких метрах от меня, кажется чужим. Оно меня не принимает. Звучит по-сумасшедшему, да, но я не могу подобрать более подходящих слов. Я только чувствую, что должна быть в другом месте, с другими людьми. Позади открывается дверь, оглушительная музыка врывается в это пространство тишины, но почти сразу же смолкает. Раздаются осторожные шаги, и Никита садится рядом со мной. — Заболеешь, если будешь сидеть на холодном камне. — Кто бы говорил, — без всякого выражения в голосе отвечаю я. Он подрывается на ноги и поднимает меня. Я теряю равновесие и буквально падаю в объятия Селиванова. Так и стоим: он смотрит на меня тем же длинным и пристальным взглядом, который я часто замечала на протяжении этих трёх часов, а я упираюсь слабыми кулаками ему в грудь, испуганно отшатнувшись назад, насколько позволяет кольцо рук. — Что? — осипшим голосом спрашиваю я. — Ты спрашивала, когда ты превратишься в Бабочку, — после недолгой паузы говорит он, смотря бессмысленным взглядом в пространство, куда-то мимо меня. — Тогда, когда станешь счастливой. Я робко поднимаю на него глаза и больше не отстраняюсь, поддавшись. Лицо Никиты дышит нежностью и заботой, и на какое-то время грусть из его глаз исчезает. Он смотрит на меня. Рука на моей талии слегка дёргается, затем неспеша, скрывая неуверенность, поднимается и поправляет прядь волос, которая всё это время неприятно щекотала глаз. — А ты счастлив? — Пока что нет, но я уверен, что буду. — Когда? — Нет, ты такая же любопытная. Никита тихо и без капли злобы или насмешки смеётся. Невольно в голове появляется смутный, будто бы далёкий образ учителя французского. До чего же они не похожи! В то время как один смело показывает все свои эмоции, не боится быть нежным и раскрыть то, что не хочет выражать словами, другой живёт в постоянной лжи, притворяется, потихоньку теряет себя. Вдруг у меня в голове мелькает безумная мысль, желание, временная прихоть. Тело начинает бить мелкая дрожь. Селиванов мгновенно замечает перемену и становится серьёзным. — Что не так? — Ты... ты когда-нибудь сомневаешься в том, что чувствуешь? — с усилием спрашиваю я и присаживаюсь на прежнее место, выпутавшись из объятий. — Всегда, — без колебаний раздаётся ответ. Он опускается на корточки. — Эй, Гусеница, ты чего? Плачешь? — Нет. Просто... — Запуталась? Я киваю, а спустя несколько минут раздумий продолжаю спрашивать: — Если ты сомневаешься всегда, то как ты понимаешь, что настоящее, а что нет? Когда его молчание затягивается, я осмеливаюсь поднять голову. Всё это время он смотрел на меня, да и сейчас смотрит. Но что это за взгляд! Он не говорит: «Я тебя люблю». Он говорит: «Пожалуйста, не грусти. Я хочу сделать тебя счастливой». Может быть, я только глупая девушка. Может быть, мне бы следовало меньше думать и переживать, быть менее наивной. Может быть, не стоило делать поспешных выводов относительно Андрея Евгеньевича или позволить той мысли мелькнуть у меня в голове. Всё гораздо проще, чем я думаю. Нужно только найти себя, на минутку освободиться от всего, чем общество меня напичкало, и понять ту простую, лежащую на поверхности истину, которую мы все очень часто не замечаем. В моей голове мелькает сначала один вариант того, что может произойти, затем — другой. Всё становится ясным. Как странно. Громоносцев так долго заставлял меня сделать выбор и стать свободной, однако я всё время сомневалась и предпринимала что-то моментами, а в остальное время сожалела и думала. А тут, в один вечер, человек, которого я видела несколько лет назад, кардинально изменил мои мысли просто потому, что дал почувствовать свою заботу. Наверное, нет тут ничего странного. Да, так и есть. Всё просто: один хотел изменить меня с помощью лживого соучастия, а другой помог своей искренностью и простотой. — Катя, — зовёт Никита, чуть слышно притрагиваясь пальцами к моему плечу. Я смотрю на него и улыбаюсь. Селиванов выглядит растерянным и явно не может понять, что здесь происходит. — Можно тебя кое о чём попросить? — Что угодно. — Пожалуйста, не меняйся. Оставайся таким же. Его губы медленно расплываются в широкой улыбке. — Можно становиться более счастливым? — Нужно, — с непонятной и глупой радостью отвечаю я, но не задумываюсь над этим. Нет. Больше я не хочу думать над каждым своим словом, над причиной своих поступков. Просто жить и быть счастливой — вот что самое главное. Мы одновременно поднимаемся, когда к клубу подъежает дорогой автомобиль. Из него выходят двое мужчин, одного из которых я сразу же узнаю. Руки холодеют, и не понятно: то ли от холода, то ли от страха. — Екатерина Николаевна, вы должны немедленно вернуться к отцу, — объявляет телохранитель и многозначительно добавляет: — Вы это сделаете в любом случае. Мужчины оценивающим взглядом рассматривают Никиту. Я поворачиваюсь к нему и обнимаю, поддавшись порыву. Он обнимает меня, и я ощущаю в его движениях недоверчивость и скованность. Глухое отчаяние заставляет меня сильнее прижаться к нему и спрятать лицо на плече. — Екатерина Николаевна, — напоминает о своём присутствии телохранитель. Нам приходится попрощаться. Я снова замечаю тот грустный взгляд и вижу, как лицо Селиванова становится серьёзным, недоверчивым и мужественным. Сразу видно сильного духом человека, который не потеряет ясность ума и сумеет найти выход даже в самый критический момент. Сидя на заднем сидении автомобиля, рядом с телохранителем, я смотрю на Никиту, хотя знаю, что он меня увидеть не сможет. И даже когда мы уезжаем, он по-прежнему стоит на месте и смотрит нам вслед.