Когда взойдет солнышко

Объятия могут быть разными. Можно приложить к своей груди и подарить немного тепла, можно крепко-крепко сжать и унять чужую дрожь, можно передать свою страсть и желание, а можно просто стоять, вцепившись в чужие плечи мертвой хваткой до побеления костяшек, до остервенения вжаться в друг друга, дышать одним воздухом, заставить сердца биться в одном ритме... Они стояли в темной комнате гостиничного номера, вцепившись в друг друга и боясь отпустить. Лишь слабый свет фонаря лился из окна на них сверху вниз, озарая беспомощные силуэты, колыхались ситцевые занавески. - Ну все, Гущин. Хватит. А то на нас уже на регистрационной стойке не так смотрели. - усмехнулся Зинченко, хлопнув Алексея по плечу и кивая в сторону кровати, - я в душ, а ты тут заряжай пластинку и пиццу закажи. Зинченко скользнул по силуэту бывшего стажера вновь, примечая, как он засуетился, как полетела по углам его одежда, как, оказывается, бывший прилизанным "ежик" снова встал вихрами. Леонид Саввич не сказал ему на это ни слова, лишь молча отошел к шкафу, раздеваясь до трусов и выискивая в чемодане нессесер. Гущин же времени не терял: он с интересом листал местное меню и явно хмурился, причмокивая и почесывая выпирающие лопатки. - Леонид Саввич... вот тут сомнения меня терзают... Зинченко замер, обернувшись. Ох, хотелось же ему отсрочить этот отвратный разговор, конечно... - Гущин, это была не моя инициатива. Мне лучше летать с выдрессированным тобой, чем начинать песню с начала, - Зинченко болезненно поморщился, коснувшись груди. И ведь кольнуло. И правда кольнуло там, вглубине, шевельнулись внутри и его личные обиды на начальство. Гущин обернулся на Зинченко вновь, засопев крайне недовольно. - Леонид Саввич! Ну какая работа! Я тут хочу с одной стороны Четыре Сезона, с другой стороны Пепперони хороша. А давайте я закажу себе Сезоны ихние, а Вы тогда со мной Пепперони поделитесь? - невинно хлопнул он ресницами, нахально улыбаясь. И ведь кинул бы Зинченко в него полотенцем, но даже рука сегодня не поднимется. - Делай, что хочешь. Только я тебя умоляю, Гущин. Не "ихние", а "их". Все, я в душ. - он прикрыл за собой дверь, а Лешка развалился сразу на всю свою кровать: как в старые добрые времена с сериалом, командиром и пивом. Сначала Зинченко будет отнекиваться, а потом, как и всегда, с аппетитом начнет хлебать какой-нибудь пилснер. - Леонид Саввич! - буквально спустя мгновение раздалось у Зинченко под дверью. Звуки льющейся воды стихли, послышалось возмущенное кряхтение. - Гущин, ты мне надоел. Вози горшок с собой! Сейчас, подожди, хоть полотенцем обернусь... - недовольно отозвался Зинченко, оглушительно чихнув. Гущин лишь улыбнулся, и мечтательно погладил дверь. - Ничего, Леонид Саввич. Я просто хотел сказать, что я соскучился. И пиццы уже привезли.