Когда взойдет солнышко

По возвращении в Москву изменилось многое: то ли глаза кто-то протер, то ли жизнь для Гущина и Зинченко только началась по-настоящему, остановившись до этого на целый год. Евгений смотрел безучастным взглядом на то, как ему пытались втолковать о необходимости сменить наставника. Чахлая мысль о том, что именно так люди женятся по расчету, коротко влетела в его голову, мгновенно заискрившись, будто последняя спичка в коробке, и погаснув, не успев запылать спасительным пламенем. И только ленивый не обсудил еще воссоединение этих двух! Кто-то, как Евгений, грустил, так как мгновенно был лишен возможности полета с Зинченко, которого надо было заслужить. Кто-то же, напротив, радовался, что чересчур грозный по молодости Гущин Алексей Игоревич исчез со всех горизонтов и прочих перспектив, так как нравом обладал крутым и резким, от того и совместные полеты радости не приносили ни бригадам бортпроводников, ни первым пилотам, которые рядом с экспрессивным и чрезмерно правильным летчиком чувствовали себя сами... второгодниками. - Вот что, Алексей Игоревич, - с явной насмешкой протянул Зинченко имя стажера так, как он теперь представлялся всем, - иди в честь этого в свой Макдональдс, купи нам на борт по обеду, а я пойду документацию получать. - Леонид Саввич подмигнул юноше, удаляясь вон. И вроде как даже стало легче дышать, хотя и раньше Зинченко просто не осознавал всей этой тяжести, что камнем лежала в глубине груди. Рейс представлялся несложным: обычная грузоперевозка придется сейчас очень кстати, особенно если учитывать то, сколько между ними осталось всего недосказанного. Аккуратно взлетят, поставят автопилот - погоду обещали хорошую, - и без лишних глаз обсудят все, что так и не успели обсудить за год. *** - Да Вы же у нас секс-символ компании, Леонид Саввич! - смеялся Гущин, искоса поглядывая на своего наставника и глубоко дыша. Душно, конечно, но вряд ли от того, что в кабине было по-настоящему душно: напротив, все кондиционеры работали на полную мощность, а истинная причина скрывалась в другом: Зинченко был сейчас настолько близко, что поверить в то Гущин никак до конца не мог. Какое-то призрачное сомнение закралось ему в душу, что не надолго, что нереально, что где-то подвох... А Зинченко все кивал, улыбался, пожалуй, впервые, когда Алексей как тогда, раньше, пытался втереть в него очередную свою завиральную ахинею. - М-да? А ты, Алексей Игоревич, говорят, гроза народов... Зверствуешь, без опроса инструкций на борт не пускаешь. - хохотнул на это Зинченко. Эх, рано ему еще себя со счетов списывать, ох, рано! Когда сидит рядом с тобою этот птенец в пушке, бьет крылышками, страху нагоняет, а сам-то из гнезда одной лапой вылез. Гущин опасно помрачнел, возмущенно оправил галстук. - Леонид Саввич. Без инструкций никак нельзя, Вы что! - воскликнул он, да так, что тут даже Зинченко, не то, что Станиславский, поверил. Гущин сидел такой по-настоящему  взьерошенный, яростно верящий в свое убеждение, готовый глотку порвать. Как-то странно сочетал он в себе свою болезненную деспотичность: с былой прытью блестели его глаза, как раньше чуть порозовели щеки, и, кажется, Зинченко заметил пару складочек на его рубашке, ровно такие, какие всегда делал его Лёшка, заглаживая их собственноручно утюгом. И так бы и думал дальше Зинченко, сидел бы и думал, что похож все же Гущин и на пса: хозяину руки вылижет, на других рычать станет, пока не загорелась алая кнопка, оповещая об утечке топлива...