Когда взойдет солнышко

Оказавшись под крылом, Зинченко, казалось, вообще перестал дышать: перед его глазами застыло исказившееся бледное лицо Гущина, в ушах застрял тихий всплеск воды, с которым его сильное молодое тело беспомощно упало в воду. Сейчас Зинченко испугался по-настоящему: ни аварийная посадка не страшила его, ни перспектива выживать в лесу, а лишь то, что Гущин отдал свою жизнь для того, чтобы сейчас Зинченко спрятался под крылом и дышал скопившимся под ним воздухом, чтобы был шанс выжить хотя бы у него. И терять его Леонид Саввич просто не мог себе позволить: слишком большую цену уже заплатил Лёшка, верный пес, открывший пасть на заведомо непобедимого врага. Зинченко слушал, как местные боевики выстрелили еще пару раз по пустому самолету, что-то шумно успели обсудить на своем наречии и после, видимо, исчезли. Стало совсем тихо, ветер застрял в камышах, пронзительно квакали жабы. Леонид Саввич просчитал про себя до шестидесяти и медленно вынырнул, подтягиваясь на крыло и постепенно перебираясь наверх. Дрожали ноги, руки, трепетало сердце. Где-то внутри неведомая, невидимая нить плотно стянула именуемую душой субтанцию, потянула вниз. Гущин, несмотря на поглотившую его педантичность, все равно бережно хранил в себе это ребяческое безрассудство, чтобы в такой миг не думать ни о чем и подставить себя под пули... Зинченко с трудом распрямился, пересиливая себя, и посмотрел на противоположную сторону: тело Алексея причалило к винту, зацепившись об лопасти кителем. Леонид Саввич в изнемождении присел, аккуратно снял с черного затылка прилипшую ниточку водоросли, подхватил под руки и вытянул наружу. Вот он перед ним такой почти живой, удивительно спокойный, несмотря на мелькнувшую гримасу боли. Леонид Саввич выдохнул, стараясь больше не смотреть в его лицо: очень жаль, что он так и не сделал с Гущиным его это дурацкое селфи, а теперь только и останется, что сожалеть, вспоминая. Руки Зинченко сами собою заскользили вдоль пуговиц, одна за другой вытаскивая из петлиц и добираясь до глубокой огнестрельной раны. И вроде накосую прошла - именно о том говорила багрово-черная рана на боку ребячески светлого торса. Зинченко прищурился, проводя по ней пальцем: кровь горячая, бурлящая дурью, гущинская. Плоть еще полна тепла. Даже еле уловим запах железа... *** - Х-хватит! - скулил Лешка, беспомощно царапая руками землю. Песок забивался под ногти, противно сушил кожу, но даже с этим сделать Гущин ничего не смог. Зинченко жестко оседлал его ноги, намертво прижав и без того ослабшего Алексея к земле. - Не ной. Ничего не страшно, всего лишь поцарапался. Не маленький, - сурово отозвался на это Леонид Саввич, лишь сильнее обездвижив Гущина вновь. Как же больше всего ему хотелось обнять мальчишку, успокоить, поблагодарить, но пока командир лишь вспоминал, как в свое время маленький Валерка упал с табуретки прямо на пол и сломал руку. Это Леонид Саввич и без рентгена заметил: ручка его сына вспухла, пятнами посинела, изогнулась. Он тогда перевел взгляд на его лицо: мальчонка стоял с непониманием произошедшего, как бы ожидая реакции отца. И тогда Леонид Саввич понял: стоит ему самому показать испуг - и истерики не миновать. Он отвел сына в ванную, положил руку под струю холодной воды и флегматично начал собираться к врачу. И вот сейчас ровным счетом ничего не изменилось: просто царапина. - Гущин, нам надо идти, слышишь? Они могут вернуться, тут небезопасно... - шипел Зинченко, заталкивая в рану смоченные в водке тряпки, - прекрати головой качать. Или ты меня спасаешь еще раз, или я остаюсь рядом с тобой. И когда они придут - они убьют нас вместе. Гущин прикрыл глаза и коротко кивнул.