Когда взойдет солнышко

- Ну-ну, опусти пукалку, - коротко отозвался Зинченко, не сводя своих чуть смеющихся глаз с мальчонки. И правда - его Валерка в таком возрасте ходил во всякие секции типа карате и учился управлять стареньким мопедом с дачи, а этот, весь тощий такой из себя, худющий, еле держит этот тяжелый автомат. Научил же кто! И главное - ведь выстрелит. Выстрелит. А Гущин или совсем ослабеет там, в земле, или его уже нашли, раз и правда с собаками по лесу ходят. Говорить по-английски с ним было и правда бесполезно. Турчонок таращился темными карими глазенками, выжидая: то ли больше ему за живого обещали, то ли ждал своих старших товарищей, готовясь гордиться добычей. Зинченко сделал короткий шаг. Мальчонка сжал сильнее приклад, целясь лучше. Леонид Саввич качнул головой, тормозя снова. - Брось, кому говорю... Давай, друг. Пойдем, покажу, где второй спрятан. За двоих больше дадут, - фыркнул летчик, быстро спрыгивая с крыла в воду и преодолевая последние метры до бойца. *** Тихо. Почти неслышно шуршат длинными верхушками сосны, предостерегающе заухала ночная птица. Реденькие облачка расступились, позволяя луне еще раз взглянуть на мир под собой. Взглянуть и совсем ничего не сделать. Луна - она такая: это не солнце, способное своими утренними острыми, как самые опасные кинжалы, лучами разрезать сумрак. Сумрак всегда боялся солнца, с самого начала, как этот мир был создан. Сумрак чувствует приближение солнца раньше, чем трусливая природа прекратит ему подчиняться: в ночной дрёме все еще застыли грозными корягами деревья, все еще поддакивает ему сырой ветер, и только тоненькие травинки не боятся перечить. Они тянутся ввысь, к чернильно-черному ночному небу, покрываются осколками света - мелкой россыпью росы. Сумрак видит, сумрак боится, сумрак прячется под свои сосны, кусты, сжимается комками в ямах, замирает, дрожит. А трава не боится, она тянется выше и выше, разгибает колосья, стыдит грозные сосны, которые давным-давно выбрали себе своего хранителя. От того и чернеют они днем, прячут в хвое остатки своего господина, чтобы вечером испустить его в мир вновь. *** Они шли вдвоем сквозь густые заросли камыша, кусты. Деревья цепляли одежду ветками. Странно сказать, но от чего-то Зинченко не чувствовал волнения. Он совершенно явственно понял, что сдался. Автомат периодически утыкался ему меж лопаток, и он еле вздрагивал всякий раз, предвкушая обжигающий выстрел. Но его, как видится, не следовало. Опушка предстала перед взором Зинченко скоро: он специально пометил камнем дерево, под которым спрятал Гущина, и когда раздвинулись очередные кусты, Леонид Саввич замер. Роковая лужайка была все так же почти пустой, землянка так и осталась необнаруженой. Быть может, тут и проходил кто-то, но уж точно Гущина не заметил. На секунду Зинченко показалось, что он услышал его зов, но мираж развеялся со щелчком затвора. Мальчишка что-то злобно забубнел на своем наречии, указывая Зинченко встать к дереву... - Самосуд, да? - хило улыбнулся Леонид Саввич, кивая, - думаешь, я обманул? Да вон он, там, под землей спрятан. Летчик указал на область землянки. Паренек прищурился и спустил с собаку с поводка, которая радостно подорвалась с места и залаяла, копая лапой землю. Турчонок с недоверием двинулся за ищейкой, рассматривая землю. Видимо, с таким он столкнулся впервые... Псина лаяла, заливалась все громче, чуя запах человека под собою. Мальчишка долго разбираться не стал: направив дуло в землю, он одномоментно выстрелил. Эхом раздался хруст веток и сдавленный стон Гущина... - Ну, на войне - так на войне, - побелевший Зинченко одним коротким ударом по затылку обезвредил бойца окончательно. *** - Давай, Гущин, некогда нам плоты строить, давай, - шипел Зинченко, что силы волоча Алексея. Он не помнил, с какой скоростью раскопал Гущина, как проверил банально пульс, потуже утянул принесенными с самолета бинтами торс, взвалил на плечи вновь его руку и поволок подальше. Некогда. Времени не было ни на что, и Зинченко понимал, что сейчас они вынуждены бежать как можно быстрее. Позади задыхалась в своем лае верная псина, и Зинченко жалел, что не пристрелил ее: пока не очнется мальчишка, этот лай будет служить маяком и привлекать все большее внимание незримого врага. Разве что Гущин стал как-то легче, держал плотно сжатыми зубы, мужественно шел, еле поспевая за Зинченко. - Давай-давай, Гущин. Еще немного... нужно нам оторваться, а там... - приговаривал пилот, толком не глядя на бывшего своего стажера. Куда он так летел, что будет их ждать в этом загадочном "там", где искать союзников - всего этого Зинченко не знал. Им двигала какая-то неведомая сила, интинкт самосохранения, взявшееся из ниоткуда желание выжить. - Леонид... - просипел Гущин, еле волоча ноги. Он остановился, громко дыша и глядя на летчика мутными, как у дохлой рыбины, глазами. Зинченко остановился, наконец-то удосужившись взглянуть на доселе молчаливого Гущина: лицо его было бледным, тоненькие синие венки чуть вздулись на висках. ... Он опал разом, как тряпичная марионетка с перерезанными нитями. Зинченко долго смотрел в его глаза, уложив грязную голову на свои колени, поглаживая лохматые грязные волосы, трепетно вынимая из них мусор. - Я... Вы ведь живете во мне, Леонид Саввич. Весь год жили, вот тут... - его грязная рука коснулась своей груди, и изнеможденные пальцы окрасились вишневой кровью. - Вот тут, прямо внутри. А я живу в Вас. Леонид Саввич, пожалуйста... дайте мне выжить. Зинченко коротко кивнул, продолжая легко-легко массировать пальцами его скулы. Дать выжить. Зинченко кивнул снова. Он закрыл ему предплечьем глаза, приобнял голову и резко вывернул вправо. Тихого хруста позвонков он почти не услышал: вдалеке продолжала утробно выть собака.