Аритмия

      - Может, все-таки объяснишь? - спросил Семецкий, присаживаясь на новый - точнее не новый, но гораздо более целый - диван, который они с Шуховым только что принесли с восьмого этажа. Совершенно, кстати, обычным способом - на руках. Рэд сказал, что грузоподъемность доступных ему аномалий довольно ограничена. Соврал, наверное.       Но Семецкий не возражал: понимал, что это просто желание вручную обустроить собственную берлогу. Они оба ценили малейшие крупицы личного пространства - то, что могли сделать своими руками, а не получить от Зоны в качестве «пайка».       - Что именно? - Шухов доламывал сервант, попутно вытаскивая из него ножи и бросая в растущую рядом звонкую кучу. Мелкими обломками он подкармливал балконную «Электру», крупные складывал поодаль: видимо, собирался вынести позже.       - Я слышал, о чем ты с Доком говорил, - несколько смутился Семецкий. - Почему тебя убить некому, кроме меня?       Рэд вздохнул так, будто его в очередной раз попросили объяснить элементарную вещь. Но тому, что Семецкий подслушивал, совершенно не удивился.       - Я тут много думал на эту тему. Проводил даже кое-какие эксперименты, - сказал, он, наконец. - И пришел к выводу, что мы четверо - я, ты, Док и Журналист - «созданы», если можно так выразиться, не просто от балды, а по вполне определенной схеме. Все это укладывается в упрощенные понятия метафизического дуализма: материя и дух, добро и зло, плюс и минус, слышал?       - Единство и борьба противоположностей, - кивнул Семецкий.       - Тут скорее борьба, чем единство, - возразил Шухов. - Даже не так - поддержание равновесия.       - И кто из нас добро? - усмехнулся Семецкий.       - Ты и Док, очевидно, - пожал тот плечами. - Жертва и целитель. А мы с Сашкой соответственно - зло: палач и охотник. Хотя все это, конечно, довольно условно.       - И ты серьезно веришь в эту чушь? - удивился Семецкий.       - Верю я или нет, значения не имеет. - отмахнулся Рэд. - Реальность такова, что ни я, ни ты фактически не выходим за очерченные границы: если ты кого убиваешь, то делаешь это непреднамеренно и… ну, скажем - без огонька. Я видел, - он ухмыльнулся. - Если я кого-то спасаю, то лишь потому, что этот кто-то попался мне на пути. И настроение было хорошее.       - Это просто личные качества, - поморщился Семецкий.       - Я тебе уже говорил - я не был убийцей, когда умирал. Я был вполне нормальным: школу закончил, в универе учился. Раздолбайничал, конечно. И дрался, бывало, и пил, и трахался. Но по подворотням с ножом не бегал. Да и сейчас, стоит сердцу запуститься, мне аж тошно от себя становится. Никогда не мечтал быть маньяком, знаешь ли…       - Ладно, допустим, - согласился Семецкий. - Все это слишком эзотерично даже для Зоны и отдает дешевой сувенирной ересью, но допустим. Но я все равно пока не понимаю, почему кроме меня убивать тебя некому?       - Потому что ты существуешь, в том числе, и с этой целью. Не с целью, точнее, а с потенциальной возможностью. Мог бы и Док, конечно, но он серьезно запротоколирован по части непричинения зла. Ты, как жертва, имеешь право защищаться. Он - нет. Их с Сашкой воздействие на мир более пассивное: Доктор за пациентами не бегает, Журналист ни во что не вмешивается. Представь себе шахматную доску. Так вот, Док на ней - белый король, Сашка - черный. Ну а мы с тобой - ферзи соответствующих цветов. Суть улавливаешь?       - Вполне, - кивнул Семецкий.       - То есть, ты, как наиболее активная и противопоставленная мне фигура, имел все шансы столкнуть меня с поля, - Шухов повел рукой, и на останках серванта взметнулась вдруг тонкая, но очень мощная «Жарка». - И ты был прав - я просчитался. Я учитывал твою биофильную природу, но здорово недооценил. Это, видимо, тоже один из предохранителей.       - От чего?       - Друг от друга, - он закурил и присел рядом с Семецким. - Я же не могу тебя убить, как бы ни старался: тебя от меня защищает твое бессмертие. А меня от тебя - твоя… хм, гуманность, наверное. Не знаю, как это точно назвать, но смотри сам: сегодня ты предпочел сдаться вместо того, чтобы отомстить. За дело к слову, отомстить-то.       - Как все сложно.       - Человеческий материал часто непредсказуем и слабоуправляем, - пожал плечами Рэд. - Так что Зона перестраховывается.       - Получается… - протянул Семецкий: - ты все продумал с самого начала? Подгадал момент, и… А не проще было, ну не знаю… запытать меня, к примеру?       - Не проще, - покачал головой Шухов. - Бить, пытать - это все работает на обычных людях. Ты же привык принимать легкую смерть с благодарностью. А мучения для тебя - всего лишь следствие неудачного дня. Простить мне свою боль тебе было бы гораздо легче. Ты уже на следующий день об этом бы и не вспомнил: подумаешь, у ебнутого мудака плохое настроение. Бывает…       - Но если ты хотел меня унизить, то зачем было устраивать такое светопреставление? - Семецкий осознал, что уши у него горят, как у школьницы, но все-таки продолжил. - Это вот… все.       - Настолько понравилось? - насмешливо глянул на него Рэд.       - Я уже говорил, - буркнул Семецкий.       - Побочный эффект. Чай будешь?       И, не дожидаясь ответа, направился на кухню.       - Буду. А почему ты сообщения не стирал?       - Тебя по ним отслеживать проще, - не оборачиваясь, ответил Шухов.       Но что-то в его тоне, в повороте головы, в прямой спине выдавало напряжение.       Семецкий задумался - кое-что не сходилось: если в существование «побочных эффектов» он еще мог поверить, то в слежку - нет. Черному Сталкеру не требовался КПК, чтобы точно знать, где искать очередную жертву.       - Ты хотел этого, - сказал он, проследовав за Рэдом до кухни. Облокотился на косяк, наблюдая, как тот заваривает чай.       - Я и не спорю.       - Нет, ты хотел именно со мной... меня. Причем довольно давно. Я прав? Только не ври.       Шухов разлил по кружкам кипяток, отставил в сторону чайник, обернулся.       - Если я скажу «да», это что-то изменит? - спросил он серьезно.       - В таком случае ты окажешься не только сволочью, но и… черт, я даже слова подходящего не могу подобрать, - нахмурился Семецкий. - Получается, вместо того, чтобы попытаться что-то предпринять, ты предпочел взять это силой.       - А ты бы хотел, чтобы за тобой ухаживали, как за принцессой? - спросил Рэд. - Цветы дарили? На карусельках катали? Называли «зайчиком» и писали сопливые сообщения с кучей сердечек?       - Все лучше, чем тупо нагнуть у стенки, - пожал плечами Семецкий.       - Учту на будущее, - хмыкнул Шухов и отвернулся.       За окном снова загрохотало, в щели меж фанерных листов просочился багровый отсвет, но особенных неудобств, кроме головокружения, Семецкий не почувствовал. Он подошел к окну, уселся на подоконник и, фамильярно взявшись за пояс штанов, притянул Шухова вплотную. Тот шагнул ближе и как-то странно затих, глядя сквозь одну из щелей на улицу. В глазах его, как в зеркале, отразились алые отсветы Выброса, и Семецкий аж залюбовался им, не к месту вспомнив алтарь в одной из комнат «Ростовской» гостиницы.       - Хочешь узнать, каково это? - спросил он вдруг.       Семецкий, подумав, кивнул.       Шухов коснулся его губ своими…       И завораживающе прозрачная, похожая на жидкую карамель и наполненная искристыми пузырьками волна затопила тело, огладила нервы, заставила волосы на загривке встать дыбом, а потом вдруг взорвалась остро-щекотным удовольствием в каждом суставе, так что Семецкий вздрогнул, с грохотом впечатавшись спиной в фанерный щит.       Шухов, не отстраняясь и не давая ему прийти в себя, огладил сквозь ткань штанов стремительно твердеющую плоть. И он с готовностью подался навстречу этой ласке, вжался в чужую руку, дрожа от внезапного яркого возбуждения.       И снова - нежно-тягучий поцелуй и оглушительный взрыв ощущений, совпадающий по времени с раскатами грома.       Семецкий сполз с подоконника, расстегивая на ходу ширинку. Но берцы так просто не скинешь, особенно если они зашнурованы, поэтому штаны застряли в районе колен и он едва не завыл от досады: ему казалось, Выброс вот-вот кончится, и они не успеют…       Шухов тихо засмеялся ему на ухо и от этого звука по шее, по рукам, по внутренней стороне бедер побежали мурашки.       - Тише, не торопись, - шепнул он.       И развернув Семецкого спиной к себе, обнял, положив ему голову на плечо.       - Только не смотри в окно. - сказал он.       Семецкий закрыл глаза, ощущая, как разгорающийся снаружи пожар Выброса просачивается меж фанерных листов тонкими полосками тепла. Тепло это было смертоносным, но таким ласковым, что ему захотелось сорвать щиты и полностью окунуться в радиоактивный жар искусственной солнечной бури. Казалось, еще немного и он услышит плеск далекого моря: настолько все происходящее напоминало сейчас атмосферу по-летнему душного пляжа.       Грудь припекало, и Семецкому стало интересно - можно ли загореть под Выбросом? Он знал, что от радиации можно: «майским загаром» даже назывался один из симптомов лучевой болезни. Но в Зоне главной действующей силой была не только и не столько радиация, сколько воздействие различных ноосферных излучений.       На грудь - именно туда, куда приходилась тонкая полоска света - легла рука, и Семецкий вздрогнул от грубости чужой ладони. Видимо, все-таки схлопотал ожог: так ярко осязать прикосновения могла только до волдырей обгоревшая под солнцем кожа.       Он хотел посмотреть и убедиться, но вторая рука Шухова накрыла его глаза. К спине прижалось гибкое горячее тело, словно стремясь заменить тепло Выброса своим. И Семецкий напряженно замер, ощутив, как входит в него уже знакомая обжигающая плоть. В этот раз все случилось почти безболезненно: то ли Рэд озаботился смазкой, то ли он сам уже начал привыкать к подобному формату отношений…       Шухов двигался неторопливо и размеренно, и лишь почти полностью оказываясь внутри, резко вгонял член до основания. У Семецкого в такие моменты перехватывало дыхание, а затем он считал секунды в ожидании раскатов грома, с которыми совпадали эти рывки.       Он сам, без просьб и приказов, развел ноги шире - насколько получилось в стреножившей его одежде - уперся в подоконник, уронив голову на сложенные руки, лишая себя возможности увидеть Выброс, и тем самым позволяя убрать ладонь со своего лица. И даже не сразу понял, что на этот раз «Желтая подводная лодка» так и не появилась. Голова кружилась уже просто от осознания своего положения, своей открытости перед Шуховым.       Все-таки прав он был - трижды прав! - утверждая, что Семецкий подсел на собственную беспомощность. Потеря контроля дарила своеобразное чувство свободы: он больше ни за что не отвечал, он был вещью в чужих руках - послушной и безотказной, и сейчас эти мысли почему-то невероятно возбуждали.       Да и Рэду больше не приходилось ломать его, воевать с его принципами: все происходило легко и почти естественно, к уютному взаимному удовольствию.       Выброс снаружи набирал обороты, гремел уже непрерывно, и Шухов наращивал темп вслед за ним. Да так, что Семецкий теперь постоянно врезался плечом в грохочущий оконный щит. Тот уже треснул в нескольких местах, проволока скрипела и щелкала, грозя вот-вот сломаться.       Если фанера упадет, пламя Выброса ворвется в маленькую кухню, выжигая Семецкому сначала глаза и мозги, а потом и все остальное. Кровь загустеет, возможно, даже вскипит, кожа начнет слезать лоскутами, обнажая быстро светлеющие и твердеющие от денатурации белка мышцы…       Но все это было совершенно не важно, пока внутри него пульсировала упругая живая плоть, пока они с Шуховым были повязаны, как псы на случке - не разойтись, не оторваться. Хоть пожар, хоть потоп, лишь бы не сбиться с дикого нечеловеческого ритма.       Рэд схватил его за волосы, поднимая, заставляя выгнуться, чтобы не терять контакта. Угол проникновения изменился, и Семецкого прошило судорогой острого удовольствия. Раз, другой, третий. Он взвыл, ощущая, как в животе раскручивается, ускоряясь, мощный оргазмический смерч. Распахнул глаза, уже не чувствуя, как они белеют в алом свете Выброса, не чувствуя боли от ожогов и царапин - и услышал за спиной рычащий стон Шухова.       Пара резких, злых - на пределе - движений, и внутри растекся тягучий жар, словно кишки залили плавленым сахаром, а Рэд замер, дрожа и вжимая его в себя до хруста в ребрах.       Выброс тоже выложился по полной, и теперь расползался длинными лохматыми тяжами туч, в которых время от времени вспыхивали багровые отсветы - словно эхо только что пережитой встряски.       Семецкий их уже не видел, но почему-то знал, что выглядит это именно так: видимо, снова пришло извне, чужим восприятием.       Шухов выскользнул из него, развернул к себе лицом…       - Блядь, Юрка! - пальцы коснулись переносицы, оттянули вниз левое веко. - Я же говорил - не смотри.       Семецкий в ответ обнял этот материализованный голос, пряча улыбку в шрамах на его шее.       - Ну какого хрена, а? - проворчал Рэд, выпутавшись из рук.       Судя по звукам, он сдернул что-то с крючка, намочил - наверно, полотенце - и присел перед ним на корточки. Внутренней стороны бедра коснулась влажная ткань, стирая пот и сперму.       Шухов явно не спешил его добивать.       Семецкий вспомнил почему, и ему стало стыдно.       - Зато я его видел, - слепо улыбнулся он. - Пусть и недолго.       - Кретин, - раздраженно буркнул Рэд, поднимая и застегивая на нем штаны. - Я бы и так показал, без лишних увечий.       Семецкий пожал плечами. Эйфория отступала, и ему становилось неуютно. И больно. Болели сварившиеся глаза. Болел ожог на груди, и голова, и истертые об облупившуюся краску локти, и дрожащие от усталости ноги, и, конечно же, задница. Ему хотелось сползти по стенке, и забиться куда-нибудь в уголок, но он боялся, что так будет еще больнее.       К тому же он ни черта не видел - ни углов, ни стен.       Отсутствие зрения казалось досадной помехой: словно в голове внезапно погас свет, и он никак не может найти выключатель, бродя в темноте и спотыкаясь о всякий хлам.       Вообще-то считается, что в подобных случаях остальные чувства сильно обостряются, только вот происходит это далеко не сразу. Хорошо, что ему недолго мучиться.       - Дим, пожалуйста, - попросил он, ощущая себя при этом редкостной сволочью. - Мне же все равно…       - Сученыш, - ласково сказал Шухов, снова прижимая его к себе - крепко, как в последний раз. Хотя почему как? На сегодня и правда - в последний…       Семецкий расслабился и потому не успел осознать ни резкого рывка, ни хруста позвонков.       На грязный линолеум опустилось уже мертвое тело.       Воскрес он под утро - как всегда свежий, гладковыбритый, в новеньком камуфляже. Поднялся с пола, мотнул головой, вспоминая обстоятельства предыдущей смерти. Оглядел комнату обновленными, снова зрячими глазами.       Рэд обнаружился на диване: вроде бы дремал. Но едва Семецкий подошел ближе, протянул ему наладонник:       - На, глянь. Это от Дока.       На экране мерцало сообщение: «Здравствуй, Дима. Извини за беспокойство, но мне необходимо попасть на базу «Свободы». Чем быстрее, тем лучше. Журналист наш в беде. Очень нужна твоя помощь».       - Интригующе… - Семецкий присел рядом, еще раз перечитал сообщение: - Ты пойдешь?       - Конечно. Отказать Доку - испортить карму нахер.       - Я с тобой, - решительно заявил Семецкий.       - Как скажешь, - Шухов пожал плечами, но видно было, что он надеялся именно на такой ответ.