Аритмия

      Из дома Доктора они вышли все втроем, едва засветлело настолько, чтобы видеть тропку перед собой. Все-таки, вокруг - Болота, а не городской парк. И если Рэду на темноту было плевать, то Семецкий видел во мраке не так хорошо, а Доктору и при дневном свете иногда требовались очки: все-таки возраст давал о себе знать. А по обе стороны от узкой тропки - бочаги и трясины, которые могут заглотить человека с головой в считанные секунды.       Накануне, когда Семецкий и Шухов пришли к Доктору, тот так и не смог внятно объяснить, что стряслось. Но вид у старика был встревоженный, и стало ясно: дело срочное и нешуточное. Семецкого он, конечно, не звал, но был рад его появлению: им с Шуховым досталось по увесистому рюкзаку с кучей медицинских припасов и оборудования. Сам Доктор сейчас шагал почти что налегке, лишь с санитарной сумкой через плечо, но все равно казалось, что и она для него тяжела...       - Дим, объясни ты мне, дураку, почему нельзя провесить аномалию до этой растреклятой базы? - спрашивал Семецкий вчера, когда они с Рэдом вышли из дома Доктора покурить. - Не радует меня переться с грузом, да еще через Янтарь.       Шухов тогда глянул на него, словно на школьника-двоечника, досадливо покачал головой.       - Не объяснишь? - не отставал Семецкий.       - Уж ты-то должен был знать: на Дока ни одна аномалия не действует. С точки зрения любой аномалии его как бы не существует, - пояснил Рэд. - Возможно, даже Зона, - он потыкал пальцем куда-то в сторону неба, словно говорил о божестве, - его не видит и не слышит.       - Но артефактами-то он пользуется, да? И они вполне работают...       - Не ищи ты объяснений, Юрка, - поморщился тот. - Мозги погнешь. Так есть - и все тут.       ...Шли они цепочкой, след в след. Впереди - Шухов, замыкающим - Семецкий. Доктор, в качестве «ценного груза», шагал между ними, поневоле задавая темп. И темп этот становился все медленнее и медленнее. Семецкий удивлялся: он хорошо знал, что Доктор, хоть и в возрасте, а вынослив, как верблюд, и вообще отличный ходок. Не раз и не два он встречал его в таких дальних углах Зоны, что туда многим и за неделю не добраться - а Доктор успевал за сутки.       Только сейчас он был сам на себя не похож. Словно само Болото не желало отпускать его. Чем ближе становился сухой, надежный берег и гряда невысоких холмов, среди которых петляла тропа к Янтарю, тем медленней он шагал, тем больше сутулился.       - Док, не хочешь привал сделать? - не оборачиваясь, спросил Шухов, словно у него были глаза на затылке.       - Не хочу, но придется, видимо, - виновато и устало улыбнулся тот.       А прошли-то всего пару километров...       Болотную тропку плотно обступали камышовые бастылы, отчего она казалась узким извилистым коридором меж зелено-бурых стен, а за ними этими плескалась и булькала топкая жижа. В таком коридоре за поворотом могло ожидать все, что угодно, и винтовка Семецкого была здесь неудобным оружием - уж лучше дробовик или какой-нибудь скорострельный пистолет-пулемет. Оттого он чувствовал себя неуютно, словно совсем безоружный. Да еще и рюкзак, набитый «расходным» медицинским инструментом - бинтами, корпией и прочим малоценным скарбом - стеснял маневр.       Кстати, Семецкого здорово покоробило, хотя он и не подал тогда вида, что его нагрузили барахлом, которое не жалко. Умом-то он понимал - попади он в аномалию или ухни в болото, или случись с ним еще что-нибудь этакое, поклажа пропадет вместе с ним. И что в силу его дара-проклятия ежедневной смерти так, скорее всего, и будет. Но это умом, а в душе колыхнулась обида: словно его заранее списали, объявили заведомым лузером.       За спиной вдруг негромко, но отчетливо зашуршал камыш. Раз, другой: за ними явно кто-то крался. И если раньше он осторожничал, держась в отдалении, то теперь приближался.       Чисто на рефлексах Семецкий круто развернулся на месте и вскинул винтовку. И от резкого разворота, да еще и с грузом за спиной, едва не слетел с тропы. Нога скользнула по крутому осклизлому склону, а дна под подошвой он не почувствовал.       Кое-как удержавшись, Семецкий выровнялся и стал напряженно всматриваться в узкий зеленый коридор. Никого. Правая нога промокла до колена, в ботинке хлюпало.       Он уже хотел окликнуть остальных, но Шухов его опередил:       - Это кровосос. Пойдем, и смотри, ради бога, под ноги.       - То есть, за нами прется кровосос, и ты так спокоен? - напряженным шепотом воскликнул Семецкий.       - Не тронет. Забыл закон джунглей, Маугли? - спросил Рэд. - Тебя на болотных тропах мутанты не трогают.       - А вдруг он дурак, и закон ему до яйцеклада? Вот какого он за нами прется, а? И в меня же вцепится, если что! Я же у нас в хвосте топаю!       Шухов молчал, и в молчании его чувствовалась неловкость.       - Я на твой рюкзак приманку намазал, вот он и прется, - наконец, признался он. - Был бы беззаконным дураком, давно бы кинулся - и не кровь сосать.       - Нахрена?! - взъярился Семецкий, и обида в нем заплескалась с новой силой. - Объясни, сука, нахрена?! Типа, Юре все равно дохнуть, так пусть уж сдохнет красиво, оттраханный кровососом?!       Он бы и бросился на Шухова с кулаками, но между ними на узкой тропе стоял Доктор и переводил взгляд с одного на другого, качая головой.       - Не шуми, - тихо и внушительно произнес Шухов из-за Докторовой спины. - Сказал же: не тронет он тебя. Кровосос этот - твое, Юрка, прикрытие. Это не ты у нас в арьергарде, а он. Как думаешь, если кто-то к нам в тыл зайдет, что с ним кровосос сделает, а? Ты ж для него - самка, а самок они отчаянно защищают. Вот и весь фокус.       Семецкий снова умом понимал: Рэд поступил разумно, правильно. Подстраховался, и в этой подстраховке чувствовалась даже некая забота, обережение его, Юркиного, благополучия. Но от нее так и веяло чем-то... чем-то...       - Я для тебя второсортный, да? - тихо спросил Семецкий, поймав взгляд Шухова над левым плечом Доктора. - Расходный материал? Неразменный пятак, который все равно вернется?       Обида скрутила его в тугую пружину, и тронь ее - выщелкнет так, что хоть небеса гори!       - Я сделал все правильно, - пожал тот плечами. - С тобой бы ничего не случилось, а твою спину прикрыл бы мутант. Мог бы и я прикрыть, но надвое разорваться не могу. Кто-то должен идти впереди, понимаешь?       - Не понимаю! - заорал Семецкий в бешенстве, и сам испугался громкости своего голоса. - И понимать не хочу! Я для вас - просто... - он растерялся, но вспомнил, кажется, метко: - Корпия? Вата о двух ногах?       - Вата не сочиняет стихов, Юра, - сказал Доктор, монашески склонив голову и сложив ладони на груди. - Ты - куда большее. Ты же и сам это знаешь...       - И я все сделал правильно, - упрямо повторил Шухов.       Если бы в его глазах была хоть капля теплоты...       Если бы он сказал, что мнение Семецкого что-то значит, посоветовался бы сначала - да разве ж он был бы против? Гениальный тактический маневр, если уж честно!       Но - не сказал. И Семецкий в этом раскладе - как при случайном сексе: его действия всем на пользу, но спрашивать его о желании нырнуть в... Он - просто презерватив, причем многоразовый. Именно так, кажется, его и расценили.       - Дима, скажи мне только одно, - сквозь стиснутые зубы прошипел он, не сводя прицельного взгляда с располовиненного ожогами лица Шухова. - Я - с усиками, с шипами или просто рифленый? Или, может быть, со светящимся слоником на конце?       - Что? Ты о чем вообще? - удивленно спросил тот, и тогда Семецкий вскинул винтовку.       Воздух над плечом Доктора прошило очередью в три выстрела. Четко, как в тире. Была голова - и нет ее, лишь кровавые брызги в воздухе туманом.       Рэд повалился наземь, а Доктор вцепился Семецкому в запястья.       - Брось, Юра, брось! - в самое ухо кричал он, но Семеций был неостановим.       Он легко, словно это не увесистый старик, а сущий ребенок, задвинул Доктора себе за спину. Увидел, как с развороченным в кашу, но противно сползающимся к норме лицом, Шухов пытается приподняться на локтях...       Доктор схватил Семецкого за плечи и дернул назад, повалив на рюкзак, словно черепаху на панцирь.       - Да что вы творите-то? - сокрушенно спросил он. - Нежли вам заняться больше нечем? Пытались вы убить друг друга? Не вышло? Так охолоните!       Семецкий устыдился. Что варилось в котелке Рэда, он не знал, но и у того, когда он поднялся на ноги, вид был виноватый, к тому же - искаженный дырами от высокоскоростных снайперских пуль. Увидеть виноватый мясной фарш, который еще и сказать что-то пытается, да не может, ибо гортань забита ошметками прошлого языка - это достойно седины во всю голову и даже немного подмышками.       - Док... - произнес, наконец, все еще слегка раскиселенный, но стремительно зарастающий Шухов. - Я ж не со зла...       - Тела-то вылечу, а как лечить разумы? - немного театрально, но убедительно воскликнул Доктор.       - Мир? - Рэд из-под его локтя протянул Семецкому руку - будто бы украдкой. Быстро восстанавливающийся, но пока выглядящий вареным яйцом глаз подмигнул углистыми обрывками век.       Семецкий сглотнул - и помимо воли протянул руку в ответ.       - Мир...       На базе «Свободы» случилось странное.       Почти сутки в своей клетке буйствовал излом: всякого проходящего завлекал картинами райского кайфа, вроде истекающих соком бифштексов на гриле, или сцены стрип-клуба, где на шестах вертелись аппетитные девицы, или специальной Вальхаллы для сталкеров с вечным хардболом и бесконечными хитпойнтами. Кто поведется - того цеплял клешней и тянул к белозубому, вполне человеческому рту, дабы обжевать мякоть хотя бы с головы.       Двое смотрителей - именно так теперь назывались телохранители Лукаша - как могли, пресекали хищные поползновения мутанта. Один из них, между прочим, зоолог-недоучка по прозвищу Дверь старался использовать систему Дурова. Потом - систему Лоренца. Но излом, которого запретили просто убить, не вписывался своим поведением ни в одну из известных концепций зоопсихологии.       - Он же хищник, правильно? - спрашивал у напарника, недалекого, но крайне резкого парня по кличке Диас отчаявшийся Дверь.       - Не травоядный, - ровно отвечал Диас, выгребая из клетки завонявшие, но даже не надкушенные кочаны капусты.       - Тогда и правила дрессировки должны быть, как для хищника. Кнут и пряник там. Волевой взгляд, все дела. Чтобы, значит, понимал, кто здесь вожак стаи.       - Ты видел когда-нибудь стаю изломов? - все так же флегматично спросил Диас.       - Про вожака - это фигура речи просто, - пояснил Дверь.       - Кстати, иногда изломы бывают и в стаях, - вдруг совершенно отчетливо сказал из клетки Журналист. - Редко, конечно, но бывают.       От неожиданности Диас и Дверь застыли, словно два бетонных столба.       Лицо излома утратило звериное выражение, и теперь он выглядел вполне приличным, даже интеллигентным человеком, лишь по чистому недоразумению угодившим в клетку. Взгляд его был ясен, и в нем читался недюжинный интеллект.       - То, что я оказался здесь, - Журналист обвел глазами прутья решетки, - наверное, правильно. Мог бы наделать бед.       - Уже наделал, - слегка оправившись от изумления, фыркнул Дверь.       - Я знаю, что устроил. Помню. Хотя, признаться, был несколько... не в себе, - мягко улыбнулся излом. Сейчас он казался чертовски обаятельным парнем, и даже страшная клешня этого не портила. - Думаю, банального «извините» здесь будет недостаточно.       - Думает он, - фыркнул Диас. - Конечно, недостаточно! Устроил тут, блин, баню кровавую. Если б не Макс, тебя бы просто расстреляли.       - Спасибо, что не расстреляли, - с искренней печалью в голосе сказал Журналист.       - Ну вот сейчас-то ты нормальный, да? - спросил Дверь.       - Мне кажется, вполне, - кивнул излом.       - Да это он нам зубы заговаривает! - догадался Диас. - Типа, я белый и пушистый, отпустите на волю. Мы его отпустим, а он вторую половину базы покромсает. Хрена с два, мэн! Не обманешь.       - Да не надо пока отпускать, - сказал Журналист со спокойным достоинством. - Будет лучше подержать - примерно как в карантине. Меня и самого не обрадовал факт, скажем так, временного помрачения сознания.       - Эк завернул! - крякнул Диас. - «Помрачение сознания»! Грамотный чересчур, интеллигент вшивый!       - Вшивый - это точно, - сокрушенно вздохнул Журналист. - Пока был не в себе, умудрился где-то блох нахватать. Совсем запаршивел. И, кстати, ребята: не пытайтесь кормить меня капустой. Не то, чтобы я такой уж хищник-людоед, но капусту с детства не люблю.       Привал устроили в сотне метров от места, где Семецкий стрелял в Шухова. Здесь тропка расширялась, образуя что-то вроде круглой площадки на сухом пригорке-островке. Тут же валялись темные коряги, перевернутая рассохшаяся лодка, чернело старое кострище.       Огня, естественно, разводить не стали, да и незачем это было. Хотя Доктор начинал растирать ногу, когда думал, что никто не видит. Но Семецкий заметил, и ему это очень не понравилось: несмотря на возраст, Доктор был фантастически здоровым человеком, и старческие недуги, вроде ревматизма или артрита, были совсем не в его стиле.       - Просто от сырости разнылась, - отмахнулся он, когда Семецкий спросил его прямо. - Прогреть ее, да и все дела. Не обращай внимания.       Шухов тем временем молча сидел спиной ко всем и что-то поправлял пальцами на заживающем лице. Было ли ему больно? Семецкий надеялся, что да. Самому-то ему было препогано. Хотя, опять же, с точки зрения здравого прагматизма - именно он сейчас сотворил очередную глупость. Но как же, черт возьми, мерзко ощущать, что к тебе относятся с таким пренебрежением, будто ты не живой человек, а бессловесная скотина сомнительной полезности!       А на почтительном удалении, но все же не теряя их из виду, топтался кровосос. Семецкий уже даже называл его про себя Шариком, имея в виду его роль сторожевой собаки. Или, может, лучше Полканом? Кровосос Полкан - это звучит, да.       Он подобрал с земли корявую ветку и запустил в мутанта. Просто для того, чтобы куда-то деть гнев и раздражение.       Кровосос стремительно отпрыгнул, и палка пролетела мимо. А на морде его промелькнуло нечто, похожее на удивление и обиду.       Семецкому стало еще поганее: к гневу и раздражению прибавился стыд.       Понятное дело, стоит только покинуть Болота, и негласный закон о неприкосновенности Легенд действовать перестанет. Полкан уже не будет церемониться и сделает с ним массу крайне неприятных вещей. Но сейчас он казался каким-то беззащитным, и по «социальному статусу» был даже ниже Семецкого. Его же тоже использовали и, пожалуй, еще более бессовестно.       - Десять минут посидим, и нужно двигаться, - не оборачиваясь, сказал Шухов, глядя куда-то вдаль. Что он там высматривал - непонятно, но что не просто любовался пейзажем, было ясно по его напряженной неподвижности. - Нужно пройти Янтарь хотя бы до пяти вечера, а лучше раньше.       - Что-то плохое? Опасное? - спросил Доктор.       - Пока только предчувствие. Ничего серьезного, надеюсь, - ответил Рэд.       - Хорошо. Десяти минут мне вполне хватит, думаю, - Доктор тихо вздохнул. Семецкий видел: ему физически тяжело. Он выглядел как человек, которого вот-вот свалит грипп или еще какая-нибудь простуда.       Что, черт возьми, происходит?       Сначала Журналист слетает с катушек и громит базу «Свободы». Теперь вот Доктор раскисает на глазах. Что дальше? Шухов перестанет регенерировать? Он сам погибнет в очередной, но - в последний раз?       Ему стало страшно. Ненадолго, всего на секунду, но, тем не менее, действительно страшно. Семецкий ощутил - а может, лишь нафантазировал - что вокруг них завращались какие-то колоссальные нечеловеческие силы: Зона, ноосфера, что-то в этом духе. И вращение этих сил совершенно равнодушное и механистичное, а они - всего лишь мизерные песчинки, залетевшие в эту вселенскую круговерть.       Перед этим страхом как-то меркли обиды на Рэда. Да, он циничный гад, слишком уж много о себе возомнивший и оттого оскорбительно снисходительный. Но как он мелок по сравнению с заворочавшимся механизмом вселенского масштаба! Мелок, и при этом близок - куда ближе, чем кто-либо еще.       А может, Семецкий и впрямь дал волю своему воображению и на самом деле не происходит ничего особенного, и Доктор с Журналистом скоро сами придут в норму. Но он был благодарен этой фантазии: так было проще отставить в сторону обиды и злобу, как чувства незначительные и сиюминутные, усыпить своих внутренних демонов.       Вот, кстати, еще одно замечательное определение: «внутренние демоны». Как легко оно освобождает от ответственности! Эгоизм, склочность, озлобленность, болезненное и инфантильно трепетное возвеличивание собственного «я» - все это приписывается им. Мол, это не я такой, это мои «внутренние демоны».       К черту демонов. Пора бы уже перестать прятаться за их воображаемыми спинами.       Семецкий поднялся на ноги, еще не до конца понимая, что и зачем собирается сделать. И в этом непонимании была своеобразная свобода - от сомнений и страха. Тихо, очень тихо он подошел к Шухову; впрочем, не пытался подкрадываться. К нему вообще, пожалуй, невозможно было подкрасться: слишком уж чуткий.       Черный Сталкер не шелохнулся. Он молчал, ни единым звуком не обозначив, что услышал шаги за спиной. Наверное, это можно было принять за показное игнорирование, но Семецкий не стал додумывать.       - Прости меня, - негромко сказал он, протянув руку, но так и не решился коснуться плеча. - Все это... прости, в общем.       - Уже, - вздохнул Шухов тихо и, как показалось - печально. - Здесь и я отчасти виноват, так что не бери в голову.       Семецкий должен был бы обрадоваться, но вместо этого застыл, не зная, что делать. Он попросил прощения, он получил его - так чего же ему еще надо? Казалось бы, на этом все - инцидент исчерпан, но он чувствовал: что-то не сделано, что-то не сказано, и ситуация по-прежнему висит в воздухе.       - Глупо как-то, - покачал он головой. - Мне стыдно за свою истерику. И вроде ты не злишься, а я себя никак простить не могу.       Рэд повернулся к нему. Лицо его снова было в порядке, насколько это вообще возможно. Разве что один глаз стал едва заметно - на миллиметр или два - выше другого. Но эта асимметрия вкупе с ожогами, заклеймившими его надежным и несмываемым тавром, нисколько его не портила: даже придавала вид трагического героя, вроде Призрака Оперы.       - Нечего стыдиться, - он мягко улыбнулся, и в этой улыбке, в голосе его Семецкий не услышал ни намека на снисходительность, ни единой покровительственной нотки. - Ты сделал то, что считал нужным. Можешь, конечно, и дальше терзаться, но никому от этого лучше не станет. Все уже случилось и изменить это нельзя. Надо просто научиться с этим жить. Так что расслабься и не накручивай лишнего. И прекращай танцевать на граблях.       Семецкий удивленно покачал головой.       - Похоже, Зона быстро делает человека философом, - сказал он.       - Сначала она делает его бессмертным, а уж философом любой бессмертный становится самостоятельно, - Шухов поднялся, шагнул к Семецкому и крепко, надежно сжал ладонью его плечо. - Иди и не греши, дурилка.       - Спасибо, - он понял, что прощен: без всякой натяжки, искренне и безусловно.       А Рэд снова отвернулся и уставился в сторону Янтаря.       Семецкий уже хотел спросить, что он там видит, но передумал. Зная Шухова, можно было ожидать от него резкой отповеди на грани откровенной грубости, а он сейчас не хотел слышать ничего подобного. Ему и без того нелегко было справиться с внутренним раздраем.       - Я готов, - сказал позади них Доктор. Выглядел он и впрямь лучше, чем пять минут назад. Лицо его порозовело, тусклый от усталости взгляд оживился, и глаза теперь лучились тихой радостью и теплотой. Семецкий предположил, что на него так подействовало их с Рэдом примирение. Казалось, сейчас Доктор, как и прежде, готов был прошагать до самых Армейских Складов, не останавливаясь и даже давая фору нагруженным поклажей спутникам.       Шухов окинул их обоих долгим оценивающим взглядом, кивнул и взялся за свой рюкзак.       - Значит, вперед. До Янтаря идем без привалов. А там...       Что он хотел сказать этим своим «а там...», так и осталось загадкой. До поры, до времени, конечно.