Аритмия

      Доктор не был исповедником, да и не стремился. По закону Старджона, девяносто пять процентов всех услышанных им историй - их он называл анамнезами, чтобы только отстраниться, себя в это не вовлекая - было либо лапшой на его врачебные уши, либо, в редких случаях, некой и впрямь исповедью, страстной и искренней, но от этого не более правдивой.       Семецкий и Шухов порой тоже рассказывали свои истории. Иногда это получалось как-то само собой, иногда приходилось вытягивать из них по словечку, словно на допросе. Но именно из этих историй, а еще из тех кусочков их жизни, которые Доктор наблюдал сам, и складывалось его мнение, - ложное или нет, сказать трудно, но ему казалось, что в своих выводах он недалек от истины. Все-таки его жизненного опыта вполне хватало, чтобы быстро узнавать и правильно понимать людей.       Что сказать про Семецкого? Он не врал - насколько мог, настолько и не врал. Семецкий вообще был мальчуган, словно из пионерского детства: ненавидеть - так до драки, любить - так до пулеметной амбразуры по методу Матросова. И врать, конечно, не в его стиле: не так воспитан. В этом его беда: не умея врать, он с успехом и совершенно искренне обманывал самого себя.       А Шухов? Умница мальчишка - но умница на свой манер. Из тех, кто сумеет дворово махнуть коробок спичек на редкую финскую марку из коллекции. Может, еще и дохлую кошку впридачу сунет - за пачку жвачек. Хулиган, шпана, оторва - и что с ним, таким, делать?       А теперь и, кажется, очень надолго, эти два пострела и есть его семья - или Зоной подсунутый эрзац, кто ж его знает? А Журналист при них - старший брат, пэтэушник, со своими пэтэушными проблемами. И, к сожалению, именно он сейчас в беде.       Доктор даже себе боялся в этом признаться, но он устал - и это была истинная правда. Он устал не потому, что его мальчишки без него пропадут, а от того, что и сам не знал, любит он их или нет. Казалось бы, простой вопрос: вот они, оба-два, шагают рядом, и поругались жестко, до своеобразного мордобоя, и помирились, и душа за них болит вроде бы.       Но не так, как нужно, не так, как хотелось бы. Душу свою Доктор уже давно считал выхолощенной. Это как пельмени: одно дело - хрустящая магазинная «заморозка», лишь бы было, что в желудок закинуть, и совершенно другое - раскатать тесто, навертеть через мясорубку фарша, свернуть начинчатые ушки и сварить их, положив в кастрюлю луковицу, лавровый лист, несколько горошин перца. Так вот, Доктору казалось, что любил он этих парней - искренне, по-отечески, - но это была любовь на уровне магазинных пельменей: лишь бы что на душу закинуть.       Семецкий шел позади, Шухов - в пяти метрах впереди. Кровососа он отогнал, неким, одному ему известным методом, и теперь, за пределами Болот, хотя бы Семецкому не нужно было опасаться чрезмерного внимания мутантов.       До Янтаря - так назывался весь район вокруг одноименного озера - они дошли практически без приключений. Практически - это потому, что едва они покинули Болота и углубились в холмы, какой-то чересчур ретивый и не самый умный сталкер в неисправном экзоскелете - скафандр все норовил завязаться в узел вместе с живым содержимым - попытался их банально ограбить. Ему, верно, показались достойной добычей старик и двое парней, у которых на троих одна винтовка, да и той уже почти полвека.       Юра не сплоховал: ринулся на ухаря, словно камикадзе и в яростной, но беспорядочной схватке сумел выбить у него из рук новехонькую европейскую штучку - бельгийская «Фабрик Насьональ», насколько разбирался в этом Доктор: сам он использовал их продукцию, когда командировался по линии почившего в бозе КГБ в Анголу.       - Док, отвернись. - попросил Шухов, берясь за нож. И пояснил в ответ на его рассеянный взгляд: - Сейчас будет воспитательное расчленение. - Видимо, по своей дурной привычке он собирался искусно разделать сталкера-неудачника, да так, чтобы его конечности, поддерживаемые экзоскелетом, бегали отдельно и пугали прохожих.       Доктор вмешался, остановил готовую вот-вот свершиться казнь. Его натура и без того не переносила кровопролития, и вдобавок к этому сработал фактор «магазинных пельменей». Таковы уж были условия сделки: помимо своей воли он ценил все, что еще живо, даже этого вот грабителя-неудачника.       Сталкер убежал - медленно и шумно, скрипя шарнирами и жужжа моторчиком. Правда, убежал недалеко: хотя Доктор и отговаривал хулиганистого Шухова, тот попросту выдернул у бедолаги аккумулятор и оставил того в виде живой статуи, закованного в застывшую без питания гидравлику.       Да, Доктор не одобрял всех этих новшеств, вроде экзоскелетов: если человеку не хватает своих мышц и костей, ему просто нечего делать в Зоне. И вдвойне не одобрял методов Шухова. Если уж на то пошло, Дима был его личным «анфан террибль», которого порицаешь, но за которого и переживаешь вдвойне, а то и втройне.       - Ну вот зачем, а? - вздохнул он, поглядывая на застрявшего в гидравлической клетке человека. - Ушел бы - да и Ленин с ним, с убогим.       - Он живой? - флегматично спросил Шухов.       - Пульс есть, неврологические реакции нормальные. Орет - хоть уши затыкай. Значит, живой.       - Так в чем проблема, Док? Я ему даже кровь не пустил. Из уважения, так сказать, - он картинно поклонился.       - Ты был бы очень смешным, Дима, - вздохнул сокрушенно Доктор, - если б не был таким страшным.       - Работа такая, - пожал плечами Шухов, и на этом разговор был закончен.       Семецкий же все это время стоял в стороне и ни во что не вмешивался. Доктор видел, что и ему показная жестокость Черного Сталкера опричь души, и что он сам страдает, глядя, как тот творит пусть справедливый - этого не отнять, - но суровый, по законам Зоны, суд. Но когда Шухов взялся за нож, Доктор заметил и еще одно: во взгляде Юры было не только отвращение и негодование, но и затаенная жажда - увидеть, причаститься этой жестокости.       Как же сложно с этими парнями! Глядя на них, Доктор порой приходил к крамольной мысли, что это только к лучшему, что у него нет своих детей.       Эти двое были теми самыми, на ком сломался его внутренний педиатр, внутренний педагог, внутренний травматолог и куча других внутренних специалистов.       Юрий и Дмитрий - воистину княжеские имена! - были вне всяких категорий. И ему бы расплеваться с ними давным-давно, но он любил их. Как ни странно - действительно любил. И пусть они... ну, такие, какие есть - он же не ждет внуков, в конце концов? - вопреки договору с Зоной для него эти парни были важнее всех, кто живет внутри Периметра. И - Доктор боялся в этом признаться даже самому себе - исчезни Зона, исчезни антинаучное бессмертие этих двоих, он не сможет оставить их. Будет поддерживать, будет учить жизни, а они будут учить его, старика, правилам жизни новой. Тот самый пресловутый стакан воды, когда пить-то и не хочется.       Они шли к Янтарю - и дошли. Это стоило Доктору ломоты в коленях, болей в спине; «А-дэ» скакнуло до ста восьмидесяти, а сахар чуть не наполовину разбавил кровь - теперь его усталое сердце качало сироп.       Что с ним такое? Он не понимал. Знал, что нужно идти, но куда он идет и зачем, уже терялось в тошнотной круговерти.       «Что станется с ними, с больными, с моими зверями лесными?» - проговаривал Доктор про себя при каждом шаге, и это его укрепляло. Представлять себя самоотверженным Айболитом - что может быть убедительней для настоящего врача?       - Привал, - объявил Семецкий, и Шухов глянул на него с удивлением и настоящим уважением: в кои-то веки Юра взял на себя смелость распоряжаться, и вышло это у него естественно и внушительно.       Доктор, едва сдержав усталый стариковский стон, опустился на землю. Сердце стучало в ребра увесистой кувалдой, отдаваясь тугим пульсом даже во рту. Дорога, вовсе не длинная, отчего-то давалась ему крайне тяжело.       Они расположились прямо на траве, на склоне холма. Под ними, как на ладони, лежала вся долина с озером в самом центре, и с научным модулем на берегу, издалека похожим на серую ацтекскую пирамиду. Долину заполнял слабый, жидкий туман - серая дымка с неприятным зеленоватым оттенком. Меж холмов, окруживших приозерную низину внушительным амфитеатром, то и дело прокатывался волнами низкий гул.       - Неприятное место, - выразил, пожалуй, общее мнение Семецкий. - Неуютное и опасное.       - Пока еще нет, - загадочно сказал Шухов, но пояснять ничего не стал.       Доктор решил, что он просто напускает на себя форсу: мальчишество чистой воды. Но ему и положено это мальчишество, и оно даже радовало: значит, несмотря на яростную сущность и на тяжкие испытания, что выпали на его долю, Дима не утратил внутренней юности.       - Доку тяжко. Это не нормально. И это - Зона, - глубокомысленно изрек Шухов, продолжая сверлить взглядом долину Янтаря.       - Что - Зона? - не понял Семецкий.       - Вся ситуация. Не замечаешь? Я не смог умереть даже на время - ни на минуту сознания не потерял. Ты... ну ты сам с собой разберешься, - он усмехнулся, но не зло - скорее, с грустью. - Док едва на ногах держится - а ты вспомни, какой он двужильный! Сашка... Ты же знаешь, в чем проблема?       - Ну, Док нам обоим рассказал, - пожал плечами Семецкий.       - А Журналист из всех нас - самый разумный. - Шухов театральным жестом воздел палец, - Интеллектище!       - К чему ты клонишь? - осторожно спросил тот, не ведясь на это шутовство.       - Нас, кажется, сливают, Юрка, - Шухов глянул строго и печально, и Семецкий понял: это уже не шутки. - Мне бы не хотелось, чтобы ты сегодня... В общем, будь осторожен. Нет гарантии, что воскреснешь.       Шухов был серьезен. Шухов был убедителен.       И Доктор видел: ситуация куда хуже, чем он предполагал. Он-то всего лишь отдыхает, лежа на колючей траве, а его мальчишки решают что-то, и с ним не советуются. Повзрослели?       - Отдохнем - и пойдем до модуля, - сказал, обращаясь ко всем, Дима. - Десяти минут хватит?       Это был его стандарт: десять минут. Доктор подозревал, что он и Семецкого прирежет, если тот через десять минут не будет «на маршруте».       Хотя нет: не прирежет. Сейчас что-то более сильное и более важное задвигало его жестокую прагматичность на задний план. И этим чем-то, если Доктор не совсем разучился разбираться в людях, был именно Семецкий. Шухову не хотелось, чтобы он сегодня умирал - вот в чем дело.       Спустившись с холма, они вошли в туман.       - Главное - доковылять до модуля, - заявил Дима. - А там уже разберемся. У Сахарова - радар на любого мутанта на три километра расстояния.       Туман обнял их, будто родных детей - ласково и излишне навязчиво. Доктору было трудно вдохнуть, и он дышал, как удавленник, словно следующая порция воздуха станет последней. Он видел, что и Юре в этом тумане приходится не сладко и тот все тянет руки к горлу. А вот Дима шагал, словно на нем был скафандр - неуязвимая жестокая воля, воплощенная в человечьем обличии.       Перед глазами все мутилось, и только голос Шухова где-то за пеленой тумана подсказывал:       - Сейчас два шага влево, потом ориентируйтесь по температуре...       Впереди, за мутной зеленоватой взвесью, полыхнула длинным факелом «Жарка»: Дима походя швырнул в нее какой-то металлический мусор. Может быть, даже гайку.       Доктор не сомневался - аномалия не навредила бы ему. Ни разу еще не вредила. Шухов тоже ходил через них, словно по прихожей собственной квартиры. Стало быть, все старания - ради Юрия. Интересно, понимает ли тот?       А туман становился все гуще, и Доктор уже не видел своих спутников. Они словно бы растворились в серо-зеленом мареве.       - Осторожнее, Док, - сказал туман голосом Шухова. - Здесь действительно опасно, и я помочь не смогу.       - Никто не поможет, - донесся издалека обреченный вздох Семецкого. - Кто-нибудь, заберите у меня рюкзак...       Грохотнула гравитационная аномалия, и из марева брызнуло пылью и палыми листьями.       - Я в порядке, - тут же сообщил Семецкий.       Сколько до него? Десять метров? Пять? Или, может, сто? Доктор не мог понять наверняка.       - Не идите на голос, - глухо сказал Шухов. - Здесь все обманчиво.       - Ты это имел в виду? - спросил Семецкий. - Когда насчет Янтаря беспокоился?       - Нет, еще не это, - помолчав, ответил тот.       - Ну зашибись! - воскликнул Юра, и Доктор почти наяву увидел, как он в раздражении всплескивает руками.       Ситуация была дурацкая: даже голоса звучали словно бы отовсюду, а уж найти друг друга и вовсе представлялось нереальным.       А потом звуки неожиданно заглохли, и Доктор остался в тишине и одиночестве. Ясное дело: туман на Янтаре висел не просто так. Ему вспомнился «Волшебник Изумрудного города» и маковое поле, с которого героев вывозили тягловые мыши.       Похоже, сейчас они попали на такое поле, вот только вывезти их некому.       Доктор медленно и осторожно пошел вперед. Под ногами хлюпала приозерная жижа, и в голову ему пришла вдруг дельная мысль: если держаться кромки воды, рано или поздно выйдешь к научному модулю.       Озеро обнаружилось по правую руку, но берег был чересчур топкий, чтобы шагать вдоль него, не теряя из виду. Доктор забрал левее, и туман словно наживую заглотил стебли рогоза, комья вязкого ила и рыбачьи рогатки, воткнутые в землистый берег.       Теперь он остался на плоской земле, и видел не дальше двух метров от себя. Да и видел-то - с натяжкой. Перед глазами стояла зеленоватая пелена. А в ней колыхалось что-то живое и совершенно нечеловеческое. И Доктор был уверен - это не мутанты. Вряд ли оно даже было материальным, но при этом - действительно живым и вместе с тем чуждым.       Доктору вдруг пришла в голову странная мысль. Вообще-то он считал себя человеком здравомыслящим, и к различным фантазиям склонности не имел. Однако сейчас он представил и почти поверил, что все вокруг - это некая граница, переходный тамбур между миром реальным и миром потусторонним. Не загробным, а именно потусторонним. Призраки же вовсе не обязаны быть остатками чьих-то жизней, они могут жить и сами по себе.       Доктор засмеялся: как-то незаметно для самого себя он вдруг почти поверил в призраков. Но смех его в окружающей ватной тишине показался настолько неуместным и пугающим, что он замолчал, едва подавив желание зажать на всякий случай рот ладонью.       Шел он уже довольно долго. Субъективно - не меньше получаса, а может, на самом деле прошло всего десять минут. Или минута. Или время вообще остановилось в этом странном месте. По правую руку слышался мерный плеск озерной воды, под ногами чавкала и хлюпала прибрежная грязь. И сколько бы Доктор ни шагал, ничего не менялось: грязь, шелест рогоза и мокрый плеск озера, не видимого за туманом. Он словно шел по беговой дорожке, топтался на одном месте, а все окружающее было зацикленной декорацией.       Боялся ли он? Пожалуй, да. Страха он не испытывал уже очень давно и успел даже подзабыть, каково это - бояться. Потому сразу и не понял, что за смятение охватило его душу. Да еще и эта чертова слабость: сам себе Доктор сейчас напоминал человека, едва вылезшего из комы. Хотелось лечь прямо на землю и не вставать, пока вся эта нелепая ситуация с туманом не разрешится сама собой. Но страх - давно забытое чувство - гнал его вперед. Даже просто стоять на месте было невыносимо.       Где сейчас Шухов? А Семецкий? Они должны быть где-то совсем рядом, если верить логике, но логика здесь могла и не работать: это же пограничье, территория призраков - тут возможно все, что угодно. Доктор чувствовал, что на многие километры вокруг он - единственный человек, и это его не удивляло. Пугало, но не удивляло совершенно.       Над головой снова волнами заходил низкий гул, от которого каждый нерв, казалось, встал дыбом. Доктор невольно посмотрел вверх, и увидел, как в тумане величественно и грозно проплывают над землей огромные бесформенные тени, похожие на диковинных головоногих моллюсков. И ему захотелось вжать голову в плечи, да и вообще стиснуться до размеров атома, лишь бы только они не заметили его.       Но кроме этих летучих гигантов появилось и еще что-то. Туман быстро наполнялся бесплотной жизнью, и тени, не такие большие, но стремительные, дерганные, похожие на марионеток с перепутавшимися нитями, затанцевали вокруг: то справа, там, где должно быть озеро - но всплесков не было слышно - то слева и чуть впереди. Тени скрежетали и пощелкивали, словно и впрямь были сделаны из сухих деревяшек. И Доктору показалось даже, что они тонко и противно хихикают.       Ему стоило больших усилий заставить себя идти вперед, навстречу одной из этих дерганных теней. Доктор шагал, но тень не приближалась, все так же неясно трепыхаясь за стеной тумана. Она и еще парочка таких же словно держались от него на строго отмеренном расстоянии. Но производимые ими звуки - скрежет, деревянный перестук, мерзкое хихиканье - буквально сводили его с ума.       - Заткнитесь! - прикрикнул на них Доктор. Голос сорвался в дребезжащий фальцет, и получилось совсем не властно и убедительно, как он хотел. Назойливый шум усилился, словно эти тени, кем бы они ни были, развеселились. Похоже, тот факт, что им удалось нагнать на него страху, очень их забавлял.       - Чертовы отродья, - глухо произнес Доктор и все же нашел в себе силы двигаться дальше.       А потом он увидел самого себя - очень отчетливо, словно туман расступился ненадолго, лишь для того, чтобы показать свою новую шутку. Тот, другой Доктор шел параллельно с ним, в ту же сторону, той же походкой усталого человека, но был при этом совершенно иным.       На мгновение они встретились взглядами, и Доктор ужаснулся: глаза его двойника, без зрачков, без радужки - сплошь белесовато-сизый белок, похожий на брюхо загнившей рыбины, - были словно бы стянуты тонкой леской на манер копченного окорока. При этом Доктор не сомневался: этот, другой видит его - так же четко, как и он сам.       Двойник неприятно улыбнулся, приложив палец к губам: тихо, мол. Он был мертвецом, а может, никогда и не был живым.       Потом туман снова скрыл его, но Доктор знал: он здесь, рядом, и никуда не денется. У него, у этого двойника были на них какие-то планы, и планы эти не сулили ничего хорошего.       Он прибавил шагу. Рано или поздно он же дойдет хоть куда-нибудь, не так ли? Не может же этот туман простираться до бесконечности. Или все-таки может? По прикидкам Доктора, он разок уже полностью обошел озеро, но так ничего и не обнаружил - ничего, похожего на научный модуль.       Он опять подумал о Шухове и Семецком, и внезапное горе охватило его. Слишком уж сильным и убедительным было ощущение потери, и Доктор вдруг обнаружил, что щеки его мокры от слез. Отчего-то он знал, что больше не увидит их в живых, а этот проклятущий туман - это гильотина, которой воспользовалась Зона, чтобы казнить впавших в немилость Легенд.       Что он там надумал насчет «магазинных пельменей»? Нет, все это неправда. Семецкий и Шухов на самом деле были его семьей, настоящей семьей, и любил он их не отстраненно и не по «долгу службы». И сейчас, как бы это ни было неуместно, Доктор оплакивал их. А тот двойник - он появился не просто так: это что-то вроде весточки-похоронки. И, скорее всего, намек, что он - следующий на очереди.       В иное время Доктор списал бы свое состояние на нервное расстройство, а все домыслы, догадки и выводы счел бы пустыми фантазиями. Но в этом тумане, он был уверен: все, о чем он думает и смутно догадывается - правда. Здесь и сейчас правда и вымысел поменялись местами, перепутались, следствие стало причиной, а причина - следствием.       - Ну, здравствуй, шизофрения, - горько усмехнулся он, шмыгнув носом.       - Здравствуй, Доктор, - ответила шизофрения голосом Шухова.       От неожиданности он едва не схлопотал инфаркт. Это было уже чересчур, даже для выморочного туманного безвременья. Доктор мог бы смириться и с трескучими звуками дерганных теней, и с гулом парящих в небе моллюсков, но использовать голос того, кого он оплакивал - это было невыносимо. Сродни оскорблению святыни.       - Спокойнее, Док. Осталось совсем немного, - сказала шизофрения. - Еще пять шагов.       Доктор послушно пошел вперед. В конце концов, если через пять шагов он окажется на своем собственном эшафоте - что ж, пусть так оно и будет.       Внезапно стена тумана расступилась, и Доктор обнаружил, что стоит у покосившейся металлической ограды, за которой поднималась серая громада научного модуля. Перед ним с обеспокоенным, но довольным видом стоял Шухов, а на траве лежал потрепанный и вполне живой Семецкий.       Небо над головой потемнело: был уже вечер.       Не в силах сдержаться, Доктор бросился к Шухову, обнял его и разрыдался совсем по-стариковски.