Аритмия

      В первые минуты в безопасности модуля никто из них не заговаривал о том, что случилось в тумане. Молча прошли «чумичку», как называли сухую дезинфекционную камеру, в которой обрабатывали мощным ультрафиолетом и микроволновым излучением. Разве что Семецкий, когда его перестало подогревать изнутри, как вчерашнюю котлету, сказал раздраженно:       - О чем думали изобретатели? Здесь же запросто можно рак кожи словить!       - Максимум, что тебе грозит, это креветка кожи, - без тени улыбки сказал Шухов. - До полноценного рака ты все равно не доживешь.       Семецкий лишь фыркнул.       Потом привычно и устало шутили с «научниками». Молчаливо и сосредоточенно, стараясь не смотреть друг на друга, пили кисловатый кофе из кофе-машины. Доктор и профессор Сахаров, главный человек на модуле, сразу после кофейного суррогата переключились на коньяк, и разговоры у них пошли околонаучные.       - Вот же, встретились два фаната своего дела, - невольно усмехнулся Семецкий, глядя на них, сидящих за маленьким столиком в компактной столовой модуля. - Даже завидно.       - Завидно? - спросил Рэд. - Что ж тут завидного?       - Тебе никогда не хотелось вот так же поболтать о любимом занятии? Даже не о любимом, а о том, что составляет суть твоей жизни? - Семецкий так и сказал: «составляет суть жизни», и тут же смутился натянутой высокопарности слов.       Доктор и Сахаров заспорили об особенностях анатомии контролеров. От этого разговора Доктор будто бы расцветал, из него стремительно испарялись отчаяние и ощущение беды, с которыми он выбрался из проклятого тумана.       - Суть жизни, значит? - иронично переспросил Шухов. - И какая же у тебя эта суть?       Семецкий пожал плечами.       Доктор и профессор расшумелись не на шутку, два подвыпивших пенсионера. Они выглядели очень похожими, особенно сейчас. Их легко можно было принять за родных братьев, и даже голоса у них были почти одинаковыми. Если закрыть глаза, не сразу и разберешь, кто в эту секунду говорит.       - Как ни горько признавать, но, должно быть, это вечное умирание, - признал Семецкий. - Все остальное - так, обертка, фантик.       - В таком случае, мы с тобой можем весело и живо поболтать о смерти, - сказал Рэд. - Я, правда, нахожусь с другой стороны косы, но про саму-то косу мы можем говорить, верно?       - Не хочется, - Семецкий поморщился. - От этого погано.       - Почему погано-то? Уж тебе-то пора научиться относиться к смерти философски. Для тебя она - в прямом смысле продолжение жизни.       - Откуда тебе знать? Помнится, еще сегодня утром ты говорил, что мне крайне нежелательно умирать, потому что могу и не воскреснуть.       - Но ты же после этого разок уже преставился, - уверенно сказал Шухов. - Там, в тумане...       Вот он и нарушил негласное табу на разговоры о тумане, или что это на самом деле было. И, как ни странно, Семецкому стало от этого легче. Правда делает нас свободными, как гласит девиз ФБР, и это тоже правда.       - Хочешь знать, как это случилось? - спросил он с вызовом.       - Не хочу, если тебе не в жилу рассказывать, - покачал головой Рэд. Интонации у него сейчас были, как у заправского психоаналитика: хоть укладывайся на кушетку и изливай душу в потолок.       - Самоубийство, - глухо сказал Семецкий и вздохнул, ощутив настоящее облегчение.       - Оригинально! - хохотнул Шухов, и от этого хохотка все его мягкое очарование вмиг улетучилось. Рассказывать ему что-либо уже не хотелось, но вместе с тем - джинн выпущен из бутылки! - Семецкий знал, что теперь нужно идти до конца, освобождаться от кошмара, засевшего в глубине сознания колкой занозой.       - Или, может, меня убил кто-то другой, - осторожно сказал он, опасаясь, как бы Рэд не принял его за сумасшедшего.       - Не пояснишь?       - Для начала: что случилось в тумане? Я имею в виду, что произошло с тобой? Я был там один. И Доктор. Значит, и ты тоже. Возможно, мы бродили совсем рядышком друг от друга, хороводиком, но каждый из нас был сам по себе. Или с тобой по-другому?       - Зачем тебе? - поморщился Шухов.       - Ты сам об этом заговорил, - пожал плечами Семецкий, испытав нечто вроде тихой радости от того, что удалось задать ему неприятный вопрос, обеспечить этому самоуверенному парню порцию дискомфорта. В этом дискомфорте с него словно бы спадала металлическая кожура, под которой прятался живой человек.       - Со мной было так же. Я потерялся, потом нашелся. А потом нашел тебя и Доктора, - отрывистой скороговоркой сказал Рэд. - Туман странный, дезориентирует даже меня. Но ничего смертельного. После «Жарки» и «Карусели» ни одной аномалии не встретил, и ни одного мутанта. Все.       Нет, не все. Семецкий не считал себя таким уж знатоком человеческой натуры, но тут и полный идиот уловил бы фальшь и желание что-то скрыть.       - Ну пусть будет все, - улыбнувшись, кивнул он. Странное дело: скрытность и шитая белыми нитками ложь Шухова ему самому придала смелости. - Я могу рассказать чуть больше. Начну с того, что едва я остался один, я понял, что туман - это не туман вовсе. И даже не Зона. И он полон жизни, такой, какую мы еще никогда не видели.       - Ага, прямо Стивен Кинг. Осталось слегка наесть лицо и начать носить очки, - криво усмехнулся Рэд, но опять-таки за этой усмешкой пряталось нечто: может, страх или стыд.       - Зря смеешься. Между прочим, что-то вроде Кинговского «Тумана» я и имел в виду. Только чудовища в нем не вещественные. Руками их не потрогать, а уж палками забить или пристрелить вообще нереально. Думаю, с Доктором было что-то похожее. Он тоже видел их, я уверен.       - Вполне возможно, учитывая, каким он выбрался из этой гадости, - кивнул Шухов.       Семецкий обратил внимание, что он назвал туман «гадостью», и наверняка на то имелись свои причины. Что ж, пусть скрытничает. Он был уверен: рано или поздно он Рэда все-таки расколет.       - Так вот. Я бродил в тумане очень долго, - продолжил Семецкий. - Сбился со счета и времени, и расстояния. Тогда же и понял, что я уже не в Зоне. Не совсем в Зоне, точнее. Ты должен знать, ты же тоже ощущаешь подобные вещи.       Шухов лишь рукой махнул: продолжай, мол.       - Это было какое-то огромное Нигде и Никогда, Дим, - еле слышно прошептал Семецкий. Ужас пережитого навалился на него, выпрыгнул из глубин сознания, как чертик из табакерки. - И обитали там разноразмерные Никто. Сказал бы попроще, но не могу. Не сейчас, позже: когда найду нужные слова.       - Может, просто галлюцинации? Пси-воздействие?       - Сильно сомневаюсь, - покачал головой Семецкий. - Я до сих пор убежден, хотя и не могу доказать: все это было реально. Просто... по-другому реально. Особенно когда началось...       Он замолчал, подбирая правильное определение.       - Началось - что? - спросил Шухов таким тоном, точно был чем-то недоволен.       - Оно вселилось в меня. Одержимость - вот, как лучше всего это назвать. Что-то такое из тумана, другая форма материи, возможно? В общем, нечто живое, но неощутимое проникло в меня, - Семецкий строго глянул на Рэда. - Если попытаешься сейчас пошутить насчет «проникло в меня», я тебе врежу. Просто предупреждаю. Даже улыбаться не смей.       Шухов смотрел на него серьезно, внимательно и хмуро.       - Представь на минуту: в твое тело вдруг кто-то или что-то влезает, будто напяливает тесный скафандр, а ты в этом скафандре - надувной манекен. И из тебя, надувного, выпускают весь воздух. Вуаля - и ты просто сморщенная резинка внутри собственного организма, а кто-то носит тебя, словно костюм. И самое большее, что ты можешь сделать - это неприятно натирать поганцу подмышками или мешаться в паху.       - Может, контролер? - предположил Рэд.       - Меня неоднократно «хватал» контролер, - возразил Семецкий. - Здесь другое. Одержимость - хорошее определение. Знаешь, что сделало это... существо? Сначала оно посмотрело на мои пальцы моими же глазами, и я ощутил его любопытство и странный голод. Мне-то было до усрачки страшно, а ему - ему интересно, каково это: быть человеком. И оно засунуло мой указательный палец мне в глаз. Это было больно, Дима, чертовски больно, и гадко, и кошмарно, потому что я ничего не мог с этим поделать. Я даже заорать не мог, только молча все чувствовать. А оно жрало и страх, и боль, и отвращение. Каждую эмоцию смаковало, как изысканный деликатес. Я тогда многое понял про них, про этих, из тумана. Они настолько чужды нам всем, что даже наши мучения кажутся им чем-то вроде экзотической остренькой приправы. Сами по себе они не способны ни страдать, ни радоваться, и вообще, кажется, если мы на восемьдесят процентов состоим из воды, то они на те же проценты - из голода. А теперь скажи мне: ты именно это видел там, на Болотах? Об этом говорил, когда настаивал, чтобы мы прошли Янтарь до пяти часов?       Семецкий смотрел на Шухова требовательно и сурово, и тому пришлось ответить.       - Я понятия не имел, что именно это будет. Просто чувствовал угрозу и пытался определить. Как думаешь, сунулся бы я с вами в этот туман, если бы заранее знал? Уж нашел бы другую дорогу...       - Знаешь, потом оно переломало мне пальцы на левой руке. Следом достало из подсумка мультитул и повыдирало почти все зубы... В общем, когда оно в моем теле застрелилось, я и без того был уже при смерти. Кстати, сам факт смерти этих тварей очень веселит. Отменный десерт, так сказать. Сами-то они, кажется, не умирают. Или, во всяком случае, понятия не имеют, каково это.       - К утру тумана не будет, - убежденно сказал Рэд. - И, надеюсь, эта зараза не вернется.       - Снова чувствуешь?       - Вроде того, - кивнул он. - И, да, я тебе верю. Только никому об этом больше не рассказывай. Даже Доктору не стоит знать.       Семецкий посмотрел на него и увидел в его взгляде сумрачную усталость.       - А знаешь, что самое страшное, Дим? Перед тем, как эта тварь застрелилась, мне самому стало вкусно ощущать потери в собственном организме. Я ощутил вкус к боли, понимаешь?       Шухов хотел сказать что-то, но его перебил строгий голос, объявивший по внутренней громкой связи, что наступает режим энергосбережения, и всем пора спать. А потом свет в столовой погас, и остались лишь небольшие желтые лампочки в коридорах. Что ни говори, а с распорядком дня у научников было строго.       - Пойдем, - вздохнул в полумраке Семецкий. - У нас - второй гостевой блок. Док по-стариковски и с повышенным комфортом вписывается в личных покоях Сахарова, а у того лимита по электричеству нет.       Второй гостевой блок представлял из себя небольшую комнатку, похожую на двухместное купе: пара откидных коек под широкими, тихо гудящими вентиляцией решетками. Дальняя стена - видимо, для хоть какого-то ощущения уюта - обшита деревянными панелями. Над изголовьями кроватей - по навесному шкафчику, под которыми помаргивают тусклые лампы-ночники, а посередине - небольшой откидной столик. Для полного сходства с вагоном над столиком не хватало окна, но сейчас Семецкий был искренне рад глухим стенам.       Они вошли в сумрачный бокс. Шухов запер дверь, застелил выбранную койку свежим хрустящим бельем, небрежно сбросил поверх одеяла пропахший тиной плащ.       Семецкий скинул китель и майку. Расшнуровал берцы, задвинул под кровать, и теперь переминался с ноги на ногу, стоя босиком на холодном металлическом полу. Он не так давно воскрес, так что спать не хотел совершенно, но просто лечь и успокоиться мешал некий внутренний мандраж - тревога и дурные предчувствия, как в ночь перед ответственным экзаменом. Он словно ждал чего-то. Ждал одновременно со страхом и с предвкушением.       Шухов взялся за ремень, когда Семецкий, не выдержав, шагнул к нему сам, еще даже толком не осознавая, чего именно хочет. Все, что он знал - нужно перебить воспоминания о туманной смерти и той твари, чье жуткое любопытство все еще подергивало нервы и заставляло думать о себе с мясницким интересом: «а что если?..».       Он положил руки поверх холодных запястий Рэда, и тут же понял: не то. Огладил широкие плечи - тоже не то. Провел большим пальцем по его нижней губе. Тот в раздражении отмахнулся, и Семецкого кольнуло острым предчувствием: вот оно!       - Может не надо? - спросил Шухов, явно пытаясь сгладить резкость реакции. - Док с Сахаровым прямо за стенкой. И я устал. Давай просто спать, а?       Но Семецкий откуда-то знал: причина не в усталости. Все дело в проклятом тумане. Рэд тоже видел там что-то. И это что-то здорово подпортило ему настроение, притушив неизменную веселую злобу, задвинув ее подальше, заставив его серьезно задуматься.       - Извини, - Шухов притянул его ближе, обнял - так просто и естественно, будто делал это перед сном годами. А потом завалился на койку и отвернулся к стене.       Семецкий некоторое время смотрел ему в спину, ощущая острое - до крика - разочарование. Так бывает, когда в глубоком детстве мама не покупает вожделенную игрушку: обида столь велика и всеобъемлюща, что не помещается в твоем маленьком теле. И ты ревешь, отвратительнейшим образом катаешься по полу и тебе плевать на все и всех - даже значимость мамы в этот конкретный момент стремится к нулю - потому что ты не получил то, что было необходимо.       - Да, наверное, - невпопад сказал он. - Спокойной ночи.       Шухов не ответил: спал. Или делал вид.       Семецкий честно пытался заснуть, но едва закрывал глаза, как слышал мерзкий смех - свой собственный смех - которым смеялась туманная тварь, выдирая ему ногти. Он вставал, ходил из угла в угол, садился на пол у кровати Рэда, стараясь его не разбудить, и при этом страшась оставаться в одиночестве. Но даже усидеть на месте долго не мог.       Он в отчаянии уткнулся в свисающий с кровати плащ, и вдруг услышал тихий призывный звон. Осторожно отодвинул в сторону мягкую кожу - острый кончик черного лезвия игриво подмигнул тусклым бликом: уж он-то точно не был против.       Семецкий осторожно вытянул клинок, замирая от восторженного азарта и подросткового страха быть застуканным за чем-то постыдным.       Шухов не шелохнулся.       Отлично. Глядишь, и не узнает об их с ножом маленькой шалости...       Тихо лязгнул замок. Ученые спали, лишь из-под двери в апартаменты Сахарова пробивалась тонкая полоска света и доносился неразборчивый разговор: старики никак не могли успокоиться, обсуждая какие-то свои мозголомные научные теории.       Семецкий все так же босиком, крадучись, прошел по коридору: он бывал в этом модуле и прекрасно помнил расположение комнат. Так что, спустя несколько минут, уже сидел в темной душевой, прямо на сыром кафельном полу. Штаны промокли, но это было не важно: в руке удобной и приятной тяжестью лежал Шуховский нож.       Только с чего бы начать?       Семецкий на пробу поддел кончиком ноготь на безымянном пальце левой руки. Острие легко вошло в мякоть подушечки. Боль прокатилась щекочущей судорогой от затылка до копчика. Он улыбнулся. Ноготь выдирать не стал. Пока… Сжал рукоять покрепче и, не дав себе задуматься, вогнал лезвие в бедро. На этот раз боль охватила шею, стекла горячей волной по внутренней стороне живота, собралась в паху…       Семецкий смахнул невольно выступившие слезы. Перехватил нож левой рукой, а правую просунул в штаны, сжав твердеющую плоть у самого основания.       А может?.. Нет, это, пожалуй, позже…       Он пару раз провел ладонью по пульсирующему члену - вверх-вниз, вверх-вниз, - медленно проворачивая клинок в ране. Вытащил, облизнул, чувствуя, как кончик языка нехотя расходится, охватывая металлическую кромку…       Дверь неожиданно распахнулась. Темный силуэт на долю секунды застыл в проеме, оценивая ситуацию, а затем нож вылетел из рук и с обиженным звоном покатился по кафелю.       Следующий удар рассек Семецкому бровь. Еще один пришелся в скулу. Потом его схватили за волосы и приложили затылком об стену. В голове все перемешалось, уши точно ватой заложило, и он вяло удивился тому, что все еще пребывает в сознании.       Шухов бил молча но, как ни странно - аккуратно. И даже в этой его аккуратности чувствовалась кипящая ярость.       Семецкий не сопротивлялся. Ему даже в голову не приходило пробовать отбиваться или хотя бы блокировать удары. Правая рука его все еще сжимала звенящую от возбуждения плоть. И каждая вспышка боли сопровождалась звучащим в сознании довольным смехом иномирной твари…       Семецкий засмеялся вслед за ней и почувствовал, как изо рта брызнуло кровью: слишком много ее набежало из надрезанного языка. Он вытер губы, облизал руку. Подумал секунду и засунул ее в рот, с интересом отмечая, как горло сжимается вокруг пальцев в судорожном спазме.       - Нельзя с тобой по-хорошему, да? - устало спросила темнота знакомым голосом.       Семецкий пожал плечами и огляделся.       - Это ищешь? - Шухов присел перед ним на корточки, помахав в воздухе ножом.       Семецкий потянулся к нему с твердым намерением вылизывать кромку, пока та не дойдет до корня языка. Зачем это нужно, он не понимал, но очень хотел узнать, каково это.       Рэд поймал его за нижнюю челюсть, и, не давая закрыть рот, притянул ближе, разглядывая порез. Погладил по щеке двумя пальцами - вроде бы с жалостью, - и Семецкий тут же поймал эти пальцы губами, втянул в рот в желании ощутить их как можно глубже - плевать, если даже проблюется.       Шухов схватил его за предплечье, волоком подтащил к соседней стене, и сверху на них вдруг хлынула вода, обожгла раны холодным огнем. Семецкий задрал голову, ловя тугие струи ртом, давясь и захлебываясь.       Рэд выключил воду, снова присел перед ним, с тревогой заглядывая в лицо.       Семецкий посмотрел на него с вызовом и ухмыльнулся, облизнувшись чуть раздвоенным кончиком языка.       - Блядь, это уже слишком, - рыкнул тот, поднимаясь.       Вжикнула молния, и рта Семецкого коснулось что-то горячее. Он обхватил это что-то губами, пробуя на вкус, и понял, что оно даже лучше ножа: в самый центр пореза на многострадальном языке упала капля вязкой солоноватой жидкости, и он гортанно застонал от боли и желания.       Шухов выругался и, взяв его за волосы, резко подался вперед.       - Ты же этого хотел, - сказал он. - Ну так получи…       Упругая плоть заполнила рот, скользнула глубже - в самую глотку. Семецкий захрипел, пытаясь вдохнуть, дернулся в бессильной попытке отстраниться, протестующе замычал.       - Заткнись, - прошипел Рэд, - Пока старики на шум не прибежали.       Упоминание о стариках сработало гораздо лучше холодной воды: заставило вспомнить о Докторе, вернуло в реальность. Семецкий вдруг осознал, что творил еще недавно, и чем занимается сейчас. Чувство вины сжало сердце горячим обручем. Горло обжег мучительный стыд. Стало вдруг так мерзко: как с похмелья, когда неожиданно понимаешь, какой херни наворотил накануне.       Но Шухов не отпускал. В нем будто бы сработал некий триггер, вновь превративший его в насильника-садиста.       «Это, видимо, за то, что на Болоте случилось» - подумал Семецкий с грустью.       Глубокая рана саднила и кровоточила, но нога пока слушалась, поэтому он привстал на коленях, обнимая Рэда за бедра. Тот отпустил его волосы, и Семецкий, уже ничем не понукаемый, чуть отстранился. Обхватил губами бархатистую головку, провел языком вдоль тугой вены.       Возбуждение вновь накатило на него мягкой волной, заплескалось внутри теплым прибоем - уже не такое злое, не безумно-людоедское. А стыд и страх быть обнаруженными подогревали его, делали острее, ярче.       Шухов молчал. Семецкий слышал в темноте только свое тяжелое дыхание и мокрые звуки от соприкосновения собственных губ и чужой плоти. Голова кружилась, челюсть устала и ныла под ушами, по подбородку стекала взбитая в пену слюна вперемежку со смазкой, но он чувствовал, как горячо пульсирует его собственный, вновь до боли закаменевший член. А ведь к себе он сейчас даже не притрагивался!       Его вдруг шатнуло так, что он едва устоял на ногах. Головокружение на мгновение стало настолько сильным, что верх и низ поменялись местами, и Семецкий вцепился в Рэда, как в единственный твердый ориентир. Глянул вниз и даже слегка испугался: привыкшие к темноте глаза различили на светлом кафеле огромную, почти черную лужу: крови натекло, как со свиньи.       Неожиданно его вздернули на ноги. Слишком резко: колени подогнулись, и он рухнул бы обратно, не удержи его Шухов за плечи.       - Чего молчал-то? - спросил он раздраженно.       - Занят был… - сипло хохотнул Семецкий. Горло болело, будто где-то там, глубоко в глотке образовалась мозоль: от собственных пальцев, не иначе.       - И я тоже баран… - проворчал Рэд. А потом вдруг попросил, как-то даже жалобно: - Только сознание не теряй. До бокса дойдем - перевяжу.       - А может, того?.. - спросил Семецкий.       Хотя умирать сейчас очень не хотелось: не с отпечатками той туманной заразы, что, как ему казалось, еще оставались где-то в сознании - как ожоги или, скорее, грязные следы от обуви. Ему хотелось выжечь эти следы, вырезать, заменить чем-то другим - более знакомым и понятным. При этом Семецкий все еще ощущал свою вину перед Шуховым, и понимал, что не вправе требовать от него стать этим противоядием.       - Нет уж, - проворчал Рэд. - Хватит сбегать от каждой царапины. Потерпишь…       Семецкий не стал его переубеждать. Лишь украдкой вздохнул с облегчением. Обузой быть, конечно, тоже не хотелось, но он всерьез опасался, умерев, снова оказаться в том тумане. И уже никогда не выбраться.       Они кое-как доковыляли до бокса, оставляя за собой кровавые разводы. Семецкого пошатывало, но сознание его оставалось кристально-ясным.       В комнате горел все тот же рассеянный теплый свет, и ему показалось, что они наконец-то выбрались из сырого темного ада в уютную реальность.       Шухов усадил его на свою койку, прямо поверх плаща: видимо, чтобы не пачкать постель. Хотя после того, как они наследили в душевой и в коридоре, скрыть что-либо уже, наверное, не получится.       Семецкий оглядел себя: правая штанина промокла насквозь, потемнела от крови и прилипла к ноге. На животе подсыхали размытые потеки все той же крови. Он ощупал лицо и едва не застонал: оно болело все, целиком. Во рту стоял неистребимый металлический привкус. Разбитую бровь стянула засохшая корка, на скуле обнаружилась здоровенная ссадина. Нос… нос вроде не был сломан, но и под ним запеклась кровь. А на затылке набухла огромная шишка, тикающая в ритме пульса, как бомба с часовым механизмом.       - Нехило ты разошелся… - с укором сказал он Шухову.       - Потому что ты - придурок, - рыкнул тот раздраженно и хлопнул дверцей шкафчика, бросая на кровать объемистый ящичек с красным крестом на крышке. - Снимай штаны.       Семецкий, морщась от боли и противного ощущения липнущей к коже мокрой ткани, стащил с себя одежду. Рана на бедре выглядела мерзко: глубокая, разошедшаяся дыра шириной в три пальца, из которой торчал кусок мышцы - наверное, провернувшееся лезвие срезало и вытянуло его за собой.       Шухов присел перед ним на колени и пальцами залез в рану, заправляя ее обратно. Пошвырялся в аптечке, залил чем-то жгучим и остро пахнущим.       - Зашивать не буду: смысла нет.       - Как скажешь, - пожал плечами Семецкий, с интересом отметив, что намокнув, волосы Рэда начали чуть завиваться.       Тот выжал в рану какую-то белую мазь, стянул пластырем и лишь потом перебинтовал. Затем занялся пальцем. А следом - лицом.       - Все, свободен, - бросил он, закончив.       - Прости меня. - тихо сказал Семецкий, поймав его за запястье. - Подожди…       Слова давались с большим трудом: стыд и вина все так же грызли изнутри. А к ним прибавлялось осознание того, о чем он хочет попросить.       Шухов знал о чем - не мог не знать: слишком красноречиво ткань белья очерчивала налитый кровью член. Даже боль не погасила дребезжащего в нервах, и так и не получившего выхода возбуждения.       Он не ответил. Снова опустился на колени, стащил с Семецкого остатки одежды и тронул самым кончиком языка натянутую уздечку.       Семецкий вскрикнул - настолько остро отозвалось в нем это прикосновение. В следующий момент плоть его накрыл горячий влажный рот. Умелый язык очертил набухшие вены, на секунду нырнул в сочащееся влагой устье, вызвав удивленный вздох, обвел головку по краю и снова вернулся к уздечке.       Шухов сжал член ладонью, провел по всей длине. Еще раз и еще, словно выжимая готовое вот-вот вырваться семя.       Семецкий понял, что долго так не выдержит. Но этого было мало, чтобы избавиться от засевшей в нем людоедской жажды саморазрушения.       - Нет, - выдохнул он, перехватывая руку. - Не так.       - Сдурел? - спросил Рэд, отстраняясь. - Ты же завтра не встанешь.       - Встану, - упрямо мотнул головой Семецкий. - Дим, мне нужно… Хочу чтобы ты… Лучше ты, чем…       Шухов задумчиво оглядел его и, помедлив, кивнул.       Поднял, попутно захватив что-то из аптечки, и легко, словно Семецкий не был увесистым мужиком почти двухметрового роста, перенес на хлипкий на первый взгляд столик. Положил рядом свой нож, как хирург, готовящийся к операции, и от этого жеста по спине Семецкого пробежал тревожно-предвкушающий холодок.       А Рэд тем временем расстегнул ширинку, щедро выдавил что-то из аптечного тюбика себе на руку и провел ладонью туда-сюда, размазывая это что-то по собственному члену. Он действовал четко, спокойно и неторопливо, будто точно знал, что именно от него требуется. А может, так оно и было. Он вообще многое знал - гораздо больше, чем порой хотелось.       Семецкий сполз ниже, заставил себя развести ноги, и тут же ощутил, как в него уперлось скользкое, обжигающее - то, чего он так жаждал.       Шухов подался вперед, почти навалился на него, проталкивая себя в неподготовленное тело - так буднично и безучастно, словно выполнял утомительную, но необходимую работу.       Семецкий зажмурился, задержал дыхание, стараясь не шевелиться: боль прострелила от самых коленей до затылка - нудная, мучительная, пульсирующая на одной ноте, - сконцентрировалась колючим злым шаром где-то в животе, намотала на себя кишки, не давая вздохнуть. Но что-то все еще мешало расслабиться и полностью отдаться происходящему. Нечто внутри него хотело большего: больше ощущений, больше ярости, больше…       - Не ори, - предупредил вдруг Шухов, поднял его руки над головой, прижал к стене, а в следующий момент…       …Семецкий задохнулся от крика, но вовремя зажавшая ему рот ладонь приглушила звук, сделав его похожим на скотское мычание: руки его, насквозь пробитые черным лезвием, были теперь пришпилены к деревянной панели.       Вместе с новой болью пришло резкое, как вспышка, осознание: все, что происходило в тумане - дело рук Черного Сталкера. Это он мучил их, не способный справиться со своей садистской натурой. Это он напугал Доктора до полусмерти. Это он пролез в мозги Семецкого и заставил разобрать себя на запчасти. А сейчас решил создать свой любимый коктейль: похоть и боль - смешать, но не взбалтывать, - как если бы Семецкий был его личным мини-баром.       Гурман ебанный…       Издевательский смех невидимой твари, звучавший в мыслях, превратился вдруг в низкий мужской хохот. А страх, засевший в сознании, сменился ослепляющей ненавистью…       Семецкий глянул Шухову в лицо, надеясь увидеть там хотя бы намек на сожаление.       Тот смотрел в упор - с жадным, циничным интересом - и ухмылялся. Глаза его, против обыкновения, были не темно-зелеными, а густой мазутной черноты: расширившиеся зрачки закрывали собой радужки, при каждом движении по-кошачьи вспыхивая отраженным светом, и от этого взгляд казался совершенно непроницаемым.       Слепая безумная тварь - вот кем на самом деле был Черный Сталкер. Вечно голодное до чужой боли чудовище.       Но если в тумане оно прикидывалось сном - зыбким, нечетким - то сейчас вполне реально решило поиметь жертву в прямом и переносном смысле…       Семецкий опустил голову, неспособный выдержать этот взгляд, эту издевательскую ухмылку и ощутил, что лицо, шея и даже грудь его горят от ненависти и стыда.       - Дыши, - тихо приказал Рэд. - Иначе будет хуже.       Семецкий послушался: задышал - быстро, резко, стараясь привыкнуть к ощущениям, успокоить выкручивающую нервы боль.       Монстр в человечьем теле не стал дожидаться, пока он придет в себя: вытащил член почти полностью, и снова вогнал - резко, размашисто, до упора. И еще раз. И еще…       Каждый толчок заставлял Семецкого вздрагивать: он чувствовал, как лезвие ходит в толще ладоней, задевая кости и кромсая живое мясо. А где-то глубоко, под диафрагмой - там, куда этот монстр доставал при каждом рывке, - вопреки боли и ярости, разгоралось, опаляя внутренности, злое солнце безумного кайфа.       Семецкий протяжно выдохнул и подался Шухову навстречу. Обхватил его ногами, вжимая в себя до предела, желая ощутить тяжелый пульс как можно глубже.       И тут же в голове его словно фейерверк взорвался: окружающий мир заиграл, заискрился яркими красками. Ласковые волны невидимого, могучего океана смыли боль куда-то за грань сознания, пригладили истерзанные нервы. Семецкого закачало, завертело, как на карусели. Голова закружилась, дыхание перехватило, и перед самым финалом он вдруг осознал, что Шухов действительно влез к нему в мозги. Причем не особенно-то и скрываясь.       Он услышал просьбу: заменил собой туманную тварь - в буквальном смысле слова. И Семецкий понял, что уже не боится ее. Что ее остаточные желания ему больше не указ.       Изнутри поднялась волна благодарности и облегчения - настоящий девятый вал, - ударила в голову, накрыла теплым покалывающим одеялом, унося с собой отголоски страха и сомнений.       Семецкий отрубился сразу после… прямо на столе: от нервного перенапряжения и кровопотери. Поэтому уже не чувствовал, как Шухов бережно перенес его на кровать, перевязал руки, и еще долго сидел рядом - усталый, ссутулившийся: осознание непоправимости происходящего давило к земле.