Аритмия

      Утром Доктор уже едва держался на ногах. Ночь, проведенная в бесконечных, как ему казалось, операциях: сшить сосуды, мышцы, восстановить нарушенную иннервацию, да еще и этот бедолага, которому пришлось ставить на место руку...       - Доктор, спасибо вам, спасибо, - часто повторял ему Макс, а потом предлагал то передохнуть, то хоть чем-то помочь. Доктор догадывался, что таким образом свободовец успокаивает самого себя, свою совесть: он же и сам понимал, как скверно поступил его клан с Шуховым. И он, Макс, слишком уж легко согласился на эту несправедливость.       - Не суетись, - устало просил его Доктор. - Осталось немного. Дальше уже просто - процедуры, постельный режим, усиленное питание.       - Черт, еще же Журналист остался. А с ним что делать?       - Сашка - парень понятливый. Он отлично знает: сначала раненые, потом - очередь психиатрии. Хотя, если не сложно, передай, что я извиняюсь за то, что не выкроил для него минутку-другую, - говоря это, Доктор сноровисто колдовал над очередной рваной раной, и от пальцев его в кровавую прореху в человеческой плоти спускались паутиной тяжи нити лигатуры.       - Попробую, - сказал Макс. - Но может быть сложно. Он же непредсказуемый, как ржавая мина. То интеллигент до самых тапочек, то за секунду реально дичает, даже разговаривать перестает, только рычит. Зверь зверем, в общем.       Макс не вдавался в подробности, хотя мог бы порассказать, как за последние двое суток свободовцы намучились со своим странным пленником. Впрочем, насчет плена вряд ли все было так однозначно. Скорее, Журналист был самым настоящим психиатрическим пациентом, для всеобщей безопасности помещенным в карцер.       Когда он не буйствовал, то играл в преферанс и шахматы с редкими смельчаками. Ставкой, как правило, была вездесущая тушенка или, на крайний случай, чуть менее вездесущие бычки в томате: Журналиста по-прежнему пытались кормить капустой и прочей растительностью. Лукаш полагал, что от мясного излом будет чаще звереть, к тому же картошку и капусту выбрасывать было жалко, а использовать это добро как-то хотелось. Правда, срок годности у овощей, даже по самым оптимистическим оценкам, прошел месяца два назад.       Приступ озверения случился с Журналистом как раз тогда, когда Доктор, Семецкий и Шухов заночевали в научном модуле на Янтаре. К сожалению, ни Макс, ни Доктор не знали, что это случилось одновременно, иначе могли бы уже о чем-то догадаться, провести, так сказать, параллели.       В тот момент Журналист в третий раз подряд взял прикуп: он играл смело, но риск этот был оправдан. Карты он просчитывал привычно и легко, и потому всегда выходил в плюс. Играть с ним уже мало кто отваживался, и он вслух сокрушался, что завтра ему придется кормиться с помощью шахмат, а то и осваивать профессию публичного лектора или стендап-комика.       И вот когда игра была уже почти сыграна, Журналист вдруг зарычал и, отбросив в сторону карты, взмахнул своей страшной нечеловеческой лапой и прогрохотал ей по прутьям клетки. Сам он, если верить его словам, помнил все очень смутно, как во сне, но все же кое-что в памяти отложилось: этот грозный замах не был атакой - это было предупреждение для находящихся рядом людей, последняя вспышка угасающего разума.       Излом бушевал почти до следующего полудня. Опять и опять бросался он на решетку, опять и опять подманивал к себе часовых и не очень трезвых свободных от службы свободовцев, насылая обманчивые видения. В конце концов, ему скормили свежую кабанью ногу, в которой мяса было, пожалуй, меньше, чем транквилизаторов, и Журналист на пару часов оставил всех в покое и впал в ступор.       В разум он пришел в тот момент, когда после выхода с Янтаря застрелился Семецкий. И опять ни Макс, ни Доктор не знали о почти досекундной синхронности этих событий.       В этот раз с Журналистом уже не торопились не то чтобы играть в карты или в шахматы. С ним перестали даже разговаривать, отделываясь лишь короткими фразами. Его откровенно боялись. И он понимал, что будь сам обычным человеком, тоже наверняка боялся бы и держался подальше от типа, который настолько опасен и непредсказуем.       Журналист больше не пытался ни с кем заговорить, лишь извинился перед своими сторожами за причиненные неудобства, а потом уселся в углу клетки и стал спокойно ждать, что будет дальше.       Очередной сеанс безумия случился вечером, как раз тогда, когда Шухов, сам дурея от атаки контролера, вытаскивал из деревни практически ничего не соображающих Доктора и Семецкого. Да, снова можно было бы провести какие-то параллели, поискать взаимосвязи, но, к сожалению, то, что знал Доктор, не знал Макс, а что знал Макс, не знал Доктор. А времени поговорить, поломать голову у них пока не было.       Вот так обстояли дела у Журналиста. И может быть, это было всего лишь совпадение, в который раз совпадение, но этим утром, когда Семецкий ушел вслед за Шуховым и нашел его на хуторе, излом опять пришел в себя. И сейчас снова терпеливо ждал помощи.       А Доктор, закончив с последним раненым, наладил капельницы и «кроветворную машину», как он ее сам называл - кустарно, но талантливо и профессионально собранный агрегат, нашпигованный разнообразными артефактами, который, прокачивая через себя кровь, делал из десяти «кубиков» одиннадцать, добавляя в организм жидкость ровно того же состава, той же группы и с тем же ДНК в кровяных клетках. Пожалуй, кое-какие законы физики при этом нарушались, потому что машина не расходовала ничего, кроме небольшого количества энергии и чуть большего количества времени, но это же Зона - кого здесь удивишь подобными вещами?       И вот когда Доктор все настроил и оглядел свой импровизированный госпиталь, без малого два десятка пациентов - кто-то из них спал, кто-то молча и с явной благодарностью смотрел на него, кто-то стонал, отходя от анестезии, но все, как один, были уже вне опасности - он понял, как же на самом деле устал.       Доктор был по-своему даже счастлив. В конце концов, это было его предназначением и страстью - спасать людей. Он и в самом деле вряд ли сумел бы прожить без всего этого. Но сейчас он не мог даже толком обрадоваться делу рук своих. Ему и думалось-то с трудом.       Доктор, пошатываясь, вышел из казармы, привалился спиной к стене и непослушными руками, которые только что уверенно и твердо держали инструменты и убегающие из-под пальцев сосуды, ювелирно соединяли разорванные нервы, а теперь тряслись, словно у него болезнь Паркинсона на последней стадии, набил трубку.       «Сейчас покурю, - подумал он, - и займусь Журналистом. Уж трубочку-то я могу себе позволить, так?»       Как-то незаметно Доктор сполз по стене и с вялым удивлением обнаружил себя сидящим на дощатом полу. Одна затяжка, две... Трубка сопела, посвистывала, и было это как-то уютно, бархатно...       Доктор заснул - резко, словно его выключили секретной кнопкой. Трубка упала на пол, и от этого, наверное, могла бы произойти беда: половицы-то были сухими, как порох. Но его вовремя заметили.       Он видел странные сны, от которых в памяти не осталось ничего, кроме набора смутных образов, гротескных, пугающих и смешных одновременно. И не ощущал ни единой клеткой своего тела, как восемь сильных рук подхватили его, понесли куда-то и уложили на кровать в прохладном, темном помещении.       Доктор не слышал, как кто-то встревожено спросил:       - Ешкин кот, неужели инсульт? Или инфаркт?       И ему ответили:       - Он удивительно выносливый дед. Просто спит. Очень крепко, надо сказать, спит.       А в сотне метров, за двумя стенками, Журналист в своей клетке поднял голову и спросил, скоро ли придет Доктор. И Макс, тоже изрядно вымотанный всей этой историей, пожал плечами:       - Теперь уже не знаю. Пока что держи себя в руках, сколько сможешь. Доктор ведь тоже не железный, ты же понимаешь?       Журналист кивнул.