Аритмия

      Уже на подходах к зданию колхозного правления густо несло падалью. Шухову было хоть бы хны, а вот Семецкий все-таки не выдержал: стравил харчи в траву. Воняло страшно, но гниющих трупов, оторванных рук, ног и голов, которые обычно валяются в беспорядке у логова любого уважающего себя контролера, нигде видно не было.       - А смердит-то потрохами. Человечьими, - с видом знатока заявил Рэд. - И, кстати, наш Председатель затаился. Я его не чувствую. А ты?       Семецкий отрицательно помотал головой, утирая рот рукавом.       - Значит, раз, два, три, четыре, пять - мы идем тебя искать, сукин ты сын, - проговорил-пропел Шухов. Выглядел он каким-то излишне веселым, и у этого веселья, похоже, была удивительная причина: он боялся. Во всяком случае, так показалось Семецкому.       Они вошли в здание. Рэд первым, за ним неловко проковылял Семецкий, шумно постукивая ухватом-костылем. Подкрадываться на одной ноге ему еще не довелось научиться.       Сперва они оказались в темном, лишенном окон коридоре. Здесь зловоние стало еще гуще, и Семецкому пришлось оторвать от майки, которую он носил под камуфлированной курткой, изрядный лоскут и соорудить хоть какое-то подобие респиратора. Помогало, конечно, плохо: вонь пробивалась и через три слоя ткани.       К запаху теперь примешивался и звук. Пока еще тихий, но монотонный, дребезжащий и какой-то... гадкий. Да, верное слово: гадкий.       - Мухи, - пояснил Шухов шепотом. - Много мух, очень. Похоже, наш Председатель развел-таки антисанитарию.       Помолчав, он вдруг спросил:       - Ты слышал, что рассказывают о том, откуда произошли контролеры?       - Нашел время для баек, - проворчал Семецкий. - Это сейчас так важно, что ли?       - Может, и важно. Говорят, их вывели в лабораториях из подопытных зэков. То есть, понимаешь, они и в человеческом облике были не самыми приятными людьми. И прежде, чем мы пойдем дальше, я хочу, чтобы ты знал мое мнение об этом Председателе. Если остальные контролеры когда-то были бандитами - ворами, убийцами, а то и просто шпаной, которой не повезло, - то этого в лабораторию тащить было никак нельзя. Он, похоже, что-то вроде Чикатило или, там, Ганнибала Лектера. Возможно, даже страшнее.       - И зачем мне это знать?       - Чтобы быть готовым ко всему. Этот гад очень хитрожоп.       - Я и без того готов, - с уверенностью сказал Семецкий и демонстративно покрутил перед собой пистолетом. От винтовки в тесноте помещения, да еще когда приходится опираться на старый ухват, толку немного.       Но к тому, что он увидел минутой позже, готов он не был.       Они с Шуховым прошли коридором, пробуя двери. Все они - с надписями «Бухгалтер», «Касса», «Главный агроном» и прочими в том же казенном духе - были не только закрыты, но еще и забиты здоровенными гвоздями. И лишь одна - широкая, двустворчатая в самом конце коридора открылась легко, будто петли ее постоянно смазывали.       Это был актовый зал, если верить табличке над притолокой.       Вонь здесь была поистине запредельной. Семецкого вырвало бы снова, если в желудке еще хоть что-нибудь оставалось. В глазах мутилось от невольно набежавших слез. Жужжание мух стало оглушительным, точно их здесь были миллионы. Впрочем, может, миллионы и были. Они висели в воздухе темной колышущейся пеленой, бились в лицо, лезли в глаза, в уши.       Но не это оказалось самым страшным.       Актовый зал был перегорожен множеством простенков, как бы разделен ими на кабинеты и комнатки. И они, эти перегородки, представляли собой хитроумно переплетенные, где-то растянутые на подпорках, где-то укрепленные на вбитых в прорехи пола кольях трупы. Десятки, может, сотни тел - в основном, как показалось Семецкому, человеческих. Были здесь простенки и из шкур кровососов, и сплетенные из полос, снятых с различных мутантов, встречались и состоящие из натянутой до самого потолка кожи трех или четырех человек, и безглазые искаженные лица смотрелись на этих гнилостно-желтых ширмах извращенно-элегантными фресками.       - Это он себе так дворец оборудовал, - глухо сказал Шухов. - Не могу не оценить размаха и творческого подхода.       - Свободовцы говорили, что неделю назад отсюда контролера вытравили. Такое за неделю не сделаешь, даже с бригадой таджиков.       - Этот парень умеет прятаться и отводить глаза. Мог быть и другой контролер - наверняка его сам Председатель и подставил. Взял за мозг, да и вывел на людей.       - Что-то сомневаюсь, что они не заметили всего этого, - Семецкий кивнул на жуткие инсталляции. - Такое не спрячешь.       - Свободовцы могли вообще сюда не дойти. Напустил Председатель волну страха, и парни решили, что ну его на фиг сюда заходить. Думаю, так оно и было, - Рэд вздохнул. - Ладно, давай двигать. Немного осталось, последний рывок.       Семецкому стоило больших трудов войти в этот лабиринт из трупов. С каждым шагом в нем нарастало отвращение и гнев, даже не гнев, а некая животная ярость, страстное желание крушить и ломать. Собственно, эта выставка мертвой плоти была внушительным памятником уничтожению, с тонким философским подтекстом: если количество переходит в качество, то запредельное насилие становится созиданием. Правда, результаты этого созидания... впрочем, они тоже были по-своему красивы.       К примеру, в одном из закутков, в котором стены представляли собой тяжелые ширмы из нанизанных на свисающие с потолка цепи человеческих, кровососьих, снорочьих, собачьих голов - похоже на популярные в восьмидесятых занавеси из шнуров с пластмассовыми бусинами - обнаружился странный и страшный гибрид. Чучело, или что-то в этом роде: тело чернобыльского пса, голова человека - и человек этот улыбался! Черт побери, Председатель был талантливым таксидермистом: тварь казалась по-настоящему живой.       Неизвестно, что чувствовал в тот момент Шухов, но Семецкий уже был готов от отвращения перейти к наслаждению этой омерзительной красотой. В жужжании мух ему слышалась некая сложная симфония, нечеловеческая музыка, написанная божественно талантливым безумцем. Председателем. Повелителем Мух.       Как говорится, все настолько плохо, что даже хорошо.       Обширного лабиринта, конечно, получиться не могло: все же здесь не стадион, а колхозный актовый зал. Да и был это не лабиринт, а, скорее, извилистый коридор, выставка заядлого и тщеславного коллекционера.       - Сжечь здесь все на хуй, - зло прошипел Шухов. - Это... даже я до такого не доходил. Даже не приближался.       Семецкий едва не набросился на него с ухватом. С трудом удержался. Он не понимал, почему так. Присутствия контролера, как и его воздействия, он совсем не ощущал, но действительно собирался ударить Рэда, словно был не в себе. Его, однако, порадовало, что он смог вовремя остановиться.       В узкой кишке коридора - сходство с кишкой усиливал материал, из которого были созданы стены - дышать становилось все труднее. Казалось, гнилостные испарения вытеснили из воздуха большую часть кислорода. И если Шухову на дыхание было плевать - он мог обходиться вообще без него - то Семецкий подозревал, что еще немного, и вопрос о его очередной смерти решится сам собой, без участия контролера: он попросту задохнется.       Конца не было этому кошмарному и завораживающему пути. И вскоре Семецкий совсем перестал брезгливо морщиться при виде очередного дизайнерского изыска местного архитектора, и даже любовался - то забранным многочисленными грудными клетками окном, в вязи ребер которых ясно прослеживалась огромная «М», точно готический вензель в кованой решетке; то гирляндами иссохших, похожих на изюмины, сердец, потемневших и сморщенных, но при этом пульсирующих в некоем неправильном, неестественном ритме: внутри них копошились личинки. Или, к примеру, за одним из поворотов им встретился человек - совсем как живой, не тронутый разложением, словно набальзамированный. Разве что вольная фантазия бальзамировщика сделала из него подобие двуликого Януса: вместо затылка из его головы грозно таращилась морда кровососа, и щупальца свисали, будто косички-дредды.       Семецкий и не заметил, как стал задумываться - ну хотя бы в теории, - а как бы он сам смотрелся в этом музее искаженной плоти? И кем бы он хотел быть - экспонатом или смотрителем? Не замечал он и того, что губы его изогнула мечтательная, почти блаженная улыбка.       Наконец, кишка-коридор вывела их к дальней стене актового зала, где располагался помост-сцена, и они оба замерли, потрясенные.       Весь задник сцены представлял собой по-настоящему монументальную картину. За образец здешний скульптор-изувер взял, вне всякого сомнения, «Сотворение Адама», где Бог тянет свой палец к пальцу свежесозданного человека. Но материалом для местного варианта бессмертной классики были, разумеется, все те же трупы - подвешенные на цепях и тросах, приколоченные гвоздями к деревянным стойкам, скрытым за ветхой драпировкой, а то и насаженные на колья, торчащие из дощатого настила. Адам - худой, изможденный еще при жизни, - висел, запрокинув голову и раскрыв в беззвучном крике рот. Его тонкая рука с болезненным отчаянием тянулась крючковатым пальцем к пальцу обмякшего в цепях толстяка с раздувшимся, как у утопленника, животом. Глаза его были выпучены, и Семецкий не сразу понял, что у мертвеца аккуратно срезаны веки. Остальные персонажи картины также являлись трупами разной степени свежести, а то и просто барельефами из лиц, спиленных вместе с костями черепа.       - Сикстинская, мать ее, капелла, - тихо сказал Рэд. - Это ж как заморочиться нужно было...       Семецкий молчал. Он пребывал в странном состоянии: его восхищали изящество художественных решений и невероятно живая динамика в позах и выражениях лиц мертвецов, а еще он всерьез хотел хоть на минуту побыть одним из персонажей: Адамом, к примеру. Его голова помимо воли стала запрокидываться: настолько сильно и соблазнительно было воображение.       Шухов заметил это и ткнул его кулаком в плечо: очнись, мол.       Семецкий встряхнулся, прогоняя навязчивые мысли о манящих перспективах предсмертной боли, сладостной агонии и еще о чем-то в таком же духе.       - Он здесь, этот гребанный Микеланджело. И это он тебе мозги засирает, слышишь? - сказал Рэд. - Не давайся. Опять расквасился? Знаешь, я бы набил тебе лицо в воспитательных целях, но сейчас это, кажется, будет тебе только в кайф.       Он злился, еще как злился, прямо едва сдерживался, чтобы не начать крушить все вокруг, и Семецкого заодно. Интересно, почему? Уж не контролер ли его подзуживал?       Между тем назойливой чуждой воли Семецкий совсем не чувствовал. Пси-воздействие он распознавал довольно быстро, поскольку не раз приходилось умирать со взбитыми в гоголь-моголь мозгами. Сейчас он не ощущал ничего похожего. То, что колыхалось в его голове, было его собственным: желания, страсти, странное томление при виде искореженных человеческих тел.       - Нет, Дим, никто мне мозги не засирает, - покачал он головой. - Это мое. Наверное, это плохо, но тебя-то подобные расклады должны радовать: ты сам приложил руку к тому, чтобы я стал таким. Помнишь?       - Не лучшее время и место предъявлять счета, - угрюмо сказал Шухов. - Сделаем дело, там и поговорим, если еще будет желание.       - Знаешь, это отличное место для таких разговоров. И время вполне подходящее. Ты обычно всякого гадов за километр чуешь. Ну и где контролер? Где Председатель?       - Где-то здесь, - Рэд пожал плечами и широко махнул рукой, обводя макабрическую Сикстинскую капеллу.       - Но ты его не ощущаешь, так?       - Я знаю, что он здесь, и все! - резко ответил Шухов. - Хватит меня доставать.       - Еще и не начинал, - елейно улыбнулся Семецкий. - Я слышал, что ты знаешь. Но откуда? Всего лишь твоя долбанная самоуверенность? Почему нельзя хотя бы допустить, что ты в кои-то веки не прав, а?       - Он здесь! - гаркнул Рэд и вдруг, безо всякого видимого повода, врезал Семецкому в челюсть. Того крутануло вокруг импровизированного костыля, на ногах он не удержался.       Но при этом он смеялся.       - Думаешь, все так легко решается, Дим? А нихрена подобного! - хохотал Семецкий, сам себя пугая инфернальным хохотом. Он приподнялся на локтях, и, признаться, в этот момент ему было если и не приятно, то во всяком случае - чувствовалось во всей ситуации некое обещание: дальше будет куда интереснее. - Всегда есть соблазн легких решений: убить, отмудохать до беспамятства или просто запугать. А ты попробуй, запугай меня!       Зачем он это делает? Господи, зачем?! Семецкий не знал. Он мог соображать лишь насчет того, чего хочет. А хотел он - ох, в идеале, вечного места в этом пантеоне смертной плоти, обретшей бессмертие в красоте скульптур и композиций, а в ближайшей перспективе - изящной, сладостной смерти. Кажется, смерть становилась для него аналогом обычного человеческого оргазма. И смерть свою Семецкий хотел подарить исключительно Шухову. Причем, прямо здесь и сейчас, среди помпезного великолепия застывших мертвых тел, под аккомпанемент назойливой симфонии мириадов мух и душной вони разлагающегося мяса. Именно так и никак иначе. К черту шелковые простыни! К черту казенную стерильность кафельных душевых! К черту безразличие усеянных аномалиями тоннелей! Здесь, сейчас, среди этих безумных фресок и скульптур он желал бы умереть. Но не просто так, а медленно и прекрасно, чтобы неведомый скульптор сумел запечатлеть его образ и воплотить в подвластной ему красоте смерти и упадка.       - Ты же этого и ждешь, Юрка, - усмехнулся Рэд, и в глазах его блеснуло знакомое и будоражаще яростное безумие. - Уверен, что именно этого ты хочешь?       - А есть варианты? - бархатным голосом спросил Семецкий и, без предупреждения, влепил здоровой ногой в правое колено Шухова. Удар вышел сильным: колено не выдержало, с треском вылетело из сустава. Рэд вскрикнул и припал к полу в позе присягающего рыцаря - хоть мечом по плечам шлепай.       Семецкий победно и призывно рассмеялся.       Шухов засмеялся тоже.       - Спорим, я заживаю быстрее, чем ты меня травмируешь? - сказал он.       - Готов рискнуть, - улыбнулся Семецкий. И трижды ударил его ножом: под челюсть, под грудину и в пах.       - Ох, дурак, - покачал головой Рэд и резко взмахнул своим смертоносным клинком.       Самый кончик лезвия срезал пуговицы и китель Семецкого распахнулся, открывая взгляду серую от пыли и пота майку, в которой не хватало здоровенного куска - аккурат на животе.       - Еще вопросы? - усмехнулся Шухов.       - Да, парочка есть, - покивал Семецкий. - Первый: а сможешь меня взять?       И он оскалился, выставив перед собой нож.       - Да не вопрос, - пожал плечами Рэд. Подался всем телом вперед, и когда лезвие устремилось к его лицу, уклонился, проводил, буквально поглаживая руку с ножом, на излете аккуратно взял на захват, слегка повернул кисть, стрельнувшую всей мощью мимо цели, и клинок словно сам собой выскочил и улетел куда-то очень далеко.       - Шаг первый: обезоружить, - мягко, стараясь не оскорбить превосходством, сказал он.       - Скотина же ж! - восхитился Семецкий и попытался ударить правой. Глупое решение: силовая правая отсутствовала.       Шухов легко отвел и эту руку, тут же взяв ее на залом.       - Хочешь сопротивляться дальше? - спросил он. - Кстати, учти: почтения к ампутантам у меня ни на грош.       И стиснул заломленную кисть.       Семецкий невольно вскрикнул: когда сустав ломается о соседний сустав - это больно. Вот только «больно» сейчас равнялось «хорошо».       Он больше не мог двигать пальцами. Зато ощущал ими всякое шевеление, и даже дуновение ветерка. Вся кисть словно бы превратилась в избыточно эрогенную зону.       И стояло у Семецкого так, что едва не дымилось.       Он, не скромничая, от души, врезал здоровой рукой Шухову в челюсть. Тот, как мог, уклонился, хотя было заметно: не хотел.       А затем чуть отстранился назад, взмахнул ножом, и три пальца с левой руки Семецкого с глухим дробным стуком попадали на пол.       Тот взвыл, едва не кончив в штаны. На автомате вцепился себе в запястье, но тут же отдернул ее, зажмурившись: правая кисть была раздроблена. Он стиснул зубами ладонь под отрезанными пальцами, пытаясь сморгнуть выступившие слезы.       - Шаг второй: подавить сопротивление, - усмехнулся Рэд и срезал с него китель, опавший множеством лоскутов. - Так ты хочешь продолжить? - спросил он мягко и угрожающе.       Взял Семецкого за майку и вздернул на колени, заставив опереться на край сцены локтями.       - Хах, - выдохнул тот с улыбкой, лизнув один из обрубков пальцев, - И это все?       - Нет, Юра, это самое начало, - сказал Шухов и разорвал на нем майку. - Стой смирно.       Кончик ножа нежно, ласково заскользил по напряженной спине, вычерчивая плавные петли, что складывались, как показалось Семецкому, в довольно сложный узор. Он уперся лбом в край сцены, тяжело дыша и изо всех сил стараясь удержаться от того, чтобы позорно не тянуться к собственной ширинке. Еще сложнее стало, когда лезвие принялось повторять свой путь, проходя в нескольких миллиметрах от ранее нанесенных порезов. То, что это именно неглубокие порезы, почти царапины, Семецкий прекрасно чувствовал, досадуя, что даже сейчас Шухов его оскорбительно бережет.       А тот вдруг потянулся к его ремню, расстегнул и приспустил штаны, высвобождая победно шлепнувший по животу член.       Семецкий чуть шире расставил ноги, привычно ожидая жесткого вторжения. Но нет, Рэд не спешил. Вместо того, чтобы вставить ему сразу и по самые гланды, он подцепил царапину в районе левого плеча - короткие ногти заскользили по крови, поэтому пришлось чуть подрезать лоскут ножом. И дернул - осторожно, но сильно: кожа с отчетливым треском отслоилась, потянулась тонкой-тонкой полоской - за его рукой.       Семецкий в первое мгновение едва не обоссался, несмотря на каменный стояк. Спину словно облили кипятком и посыпали льдом одновременно, голова закружилась, на висках выступил пот. Но это быстро прошло, сменившись неправильным, но таким острым удовольствием. Он, не сдержавшись, застонал, обхватил оставшимися двумя пальцами собственную налитую плоть, и морщась от простреливающей до самого плеча боли, провел вверх и вниз.       Шухов, время от времени помогая себе ножом, снимал с него кожу мучительно медленно, так, что Семецкий не мог ни потерять сознание, ни привыкнуть к процессу. Ни кончить, как ни старался. Он уже не ощущал обрубков пальцев, неловко скользящих по члену: все его внимание обратилось к горящей огнем спине. Пока поверх его руки не легла ладонь Рэда. Пара сильных движений, горячий язык коснулся свежих ран на лопатках - слизал кровь, будто желая причаститься его сияющей боли - и Семецкий хрипло завыл, сотрясаемый судорогами долгожданного мученического оргазма.       - Надо же, какие черти водятся в этом тихом омуте, - шепнул ему на ухо Шухов. В голосе его слышалась усмешка и настоящее, не наигранное восхищение.       - За-ачем раздел? - сумел выдохнуть Семецкий. Зубы стучали, как от холода. Спина онемела, словно обколотая обезболивающим. Вскоре он ощущал лишь щекотку от сбегающих по бокам шустрых струек крови.       - Чтобы ты не испачкался, - хмыкнул Рэд и шлепнул на пыльные доски сцены рядом с его лицом кружевную салфетку или бумажную снежинку. По крайней мере, с первого взгляда Семецкому показалось, что это именно снежинка - довольно большая, странная, при этом удивительно сложная. Он не сразу осознал, что эти полоски чего-то бело-желто-красного - его собственная кожа. А осознав, оценил весьма стильную для импровизации, ажурную вязь орнамента, в котором, если он не ошибался, угадывался значок биологической опасности. - Нравится?       - Чт-то, даже не трахнешь? - вместо ответа спросил Семецкий. Он хотел, чтобы прозвучало это с вызовом, но получилось жалобно и с обидой.       - А ты все еще этого хочешь? - поинтересовался Шухов.       Семецкий хотел. Хотел, как никогда раньше - до слез, до зубовного скрежета, до мучительного звона в поджавшихся яйцах. Он готов был умолять, если бы был уверен, что голос его не подведет. Гораздо легче было настойчиво мычать, требуя своего. Но даже этого не получалось - мышцы лица словно окаменели, плотно прижав нижнюю челюсть к верхней - настолько плотно, что казалось, еще немного и от давления начнут трескаться зубы.       Семецкий промолчал, закрыл глаза и лег щекой на край сцены.       - Вообще-то, я этого не планировал, - задумчиво сказал Рэд, огладив его ягодицы. - Слишком жирно для этой твари. С другой стороны, вряд ли мне… нам... еще раз выпадет подобный шанс, не так ли? - он усмехнулся и хлестко, звонко шлепнул Семецкого по заднице.       Тот вздрогнул, но не возразил, лишь тихо всхлипнул сквозь зубы. Его трясло, и хотя боли по-прежнему не ощущалось, но теперь на спину ему будто бы накинули горячее мокрое полотенце.       В следующий момент в него мягко вторглись скользкие пальцы. Пару раз провернулись, распределяя импровизированную смазку - черт его знает, что Шухов придумал для этих целей, - затем место их заняло нечто более упругое и твердое.       Вопреки обыкновению, Рэд был осторожен, почти нежен: мягко перехватив Семецкого поперек живота, он потянул его на себя - аккуратно, неторопливо, давая привыкнуть и прочувствовать каждый сантиметр входящей в тело плоти.       Семецкий выгнулся навстречу - лег затылком на усеянное заклепками плечо, невидящим взглядом уставился в колышущееся под потолком марево мух, которые почему-то не рисковали к ним приближаться. Мысли едва ворочались, шевелиться было сложно и будто бы лень. Все, на что его хватило - это потянуться к Шухову за поцелуем.       Тот ответил - жадно, голодно, и исходящий от него запах озона перебил удушливую вонь разлагающейся плоти, слегка прочистил Семецкому мозги, выдернув того из подобного трансу полузабытья, заставив вновь ощутить нестерпимую боль - так ярко, что на мгновение он, кажется, потерял сознание.       Пришел в себя он уже лежащим на сцене - животом на брошенном поверх грязных, пропитанных гнилой кровью досок плаще. Рэд, не сбиваясь с ритма, развернул его лицом к себе, и едва освежеванной спины коснулась усеянная прохладными металлическими клепками кожа, Семецкий выгнулся в очередном - уже втором! - оргазме.       И вновь плоть его и не думала падать, все так же звеня от напряжения. Это было неестественно, но он не знал, как это прекратить. Оставалось только смириться и ждать, что будет дальше.       Шухов вышел из него, склонился, слизывая с подрагивающих мышц живота мутные капли, обхватил губами головку члена - Семецкий вздрогнул: ощущения были не из приятных, - затем поднялся выше, осторожно взял в зубы сосок. Потянул, легко поглаживая самый центр языком…       Семецкий никогда не воспринимал соски в качестве эрогенной зоны: прикосновения к ним, скорее, раздражали, а тут вдруг ахнул - настолько ярким удовольствием прострелило каждый нерв.       …в следующий момент Рэд взмахнул ножом, отсекая зажатый в зубах кусочек, и одновременно снова вторгаясь в его тело.       Семецкий вскрикнул и протяжно застонал, вновь кончая. Это уже больше напоминало приступ эпилепсии - его трясло и выкручивало, как мокрую тряпку, но облегчения не приносило. Поэтому он хотел еще. И еще...       На мгновение изнутри поднялась возмущенная волна - что-то древнее, самцовое, отрицающее сам факт подобной роли, но...       - Почти получилось, - шепнул вдруг Шухов. В голосе его не слышалось ни прежней насмешки, ни вожделения, лишь холодная сосредоточенность и… сожаление? - Помоги мне, Юр. Еще немного…       Семецкий не знал, чем. Волна природной агрессии, естественного желания обладать самому, вместо того, чтобы быть пассивным принимающим, схлынула: ее будто размазали тонким слоем, как подтаявшее масло и она ушла, впиталась куда-то в глубины подсознания, исчезла, точно и не было.       Семецкий прислушался к звучащему в унисон сдвоенному пульсу, и вдруг понял, что это тот самый долгожданный момент истины - момент осознания смысла своего существования, цели, для которой рожден каждый конкретный человек. Его целью, как он теперь понимал, было удовлетворение малейших желаний Рэда.       Семецкий хотел его свыше доступной физиологии, хотел опробовать на своей шкуре все его ножи, хотел новой боли: старая быстро приедалась, становясь привычной константой окружающего мира, дополнительным измерением, вроде ширины или высоты. Все существо Семецкого, душа его, самые основы личности представляли собой сгусток слепого обожания, мазохистской жажды подчинения, иррационального желания превратиться в жидкость и впитаться в тело Черного Сталкера, в крайнем случае - стать пылью под его ногами…       А Шухов тем временем срезал тонкий пласт кожи с его груди. Боли, что странно, почти не ощущалось. Точнее она была, но вялая, далекая, как эхо на грани сознания. Может, это шаманил невидимый контролер, а может, дело было в банальной кровопотере: под спиной уже натекла большая лужа.       Семецкий глянул на блестящую поверхность оголившейся мышцы и подумал, что это правильно - предстать перед Рэдом вот так: лишенным кожи, предельно обнаженным. Была в этом, пусть и нездоровая, но недоступная обычным людям интимность…       Шухов, словно услышав его желание, срезал еще одну тонкую, полупрозрачную полоску живого трепещущего мяса и отправил в рот. Семецкий жадно наблюдал за движениями его челюстей, и дождавшись, когда Рэд прожевал и проглотил кусочек его плоти, с трудом поднял руки, потянулся, обнимая его за шею и прижимая к себе.       Потом была минута - или десять, или час, а может и целая вечность - дикого, запредельного ритма, несколько резких, бесконтрольных рывков, тихий, на выдохе звук - нечто среднее между рычанием, стоном и всхлипом, - и вот уже внутри расплавленным свинцом разливается обжигающее семя.       И Семецкого вновь ломало и выкручивало - в третий или четвертый раз? - мучительно, всухую. Уцелевшими пальцами он сжал член у основания, пытаясь выдавить из себя хоть каплю, облегчить судороги оргазма, но в ноющих яйцах ничего не осталось.       Шухов же отстранился, поднял взгляд и ухмыльнулся - страшно, безумно. Но смотрел он не на Семецкого, а куда-то выше - прямо под нависающий над сценой барельеф.       Семецкий задрал голову и едва не заорал - в нескольких метрах от него стоял монстр - высокая, человекообразная фигура с непомерно раздутой башкой, в черных от засохшей крови широких штанах и странном одеянии из мириадов тонких цепочек, что позвякивающей мантией струились с его плеч и спины.       Председатель - а это был именно он - торжественно шел к ним, улыбаясь, явно довольный устроенным в его честь представлением. При этом его почти осязаемым облаком окутывала мощнейшая, вызывающая одновременно благоговейный страх и искристое вожделение аура. Фактически, это была мобильная пси-аномалия, генерируемая всего одним, но сильнейшим на памяти Семецкого мутантом.       - Вот ты и попался, - ухмыльнулся Рэд.       Мимо промелькнул его силуэт, а в следующий момент торжествующий рев Председателя сменился удивленным рыком, а затем - пронзительным визгом.       Только Семецкий этого уже не слышал: едва Шухов добрался до контролера, тот отпустил «повод». И многотонная плита боли раздавила Вечного Сталкера, растерла по настилу, проломила саму материю реальности, увлекая его сквозь сцену все глубже и глубже - в черную бездну космического холода, где не было ни мыслей, ни чувств.       Семецкий не пришел в себя, даже когда Рэд, закончив с казнью, подошел, бережно завернул его в плащ, водрузил поверх голову Председателя с навсегда исказившим черты его… морды? лица?.. выражением ужаса, и, подняв получившуюся конструкцию на руки, шагнул в появившуюся рядом пространственную аномалию.